Библиотека

Джоанна Аларика стр. 141

Размер шрифта
-
+
Тема

О чем это он недавно думал? Да, об этой американской штучке, о маленькой Монсон. Занятная девчонка! Он, по правде сказать, никогда таких не понимал. Видать видел и всякий раз становился в тупик. Такие попадались и во Франции, и в Чехословакии, и даже — раньше — в самой Германии. А теперь вот в Гватемале. Казалось бы, какая связь? Совершенно разные вещи. В Германии — в 33-м, 34-м годах — это была политическая борьба, во Франции — оккупация, здесь положение совсем не то. А общее есть. Где бы то ни было и под каким бы то ни было лозунгам, а борьба всегда одна и та же: по одну сторону те, что жрут, по другую — те, что работают. Все сводится к этому, как бы ни называли себя противники в каждый данный момент, эго непреложно. Это как земное тяготение: от него никуда не денешься, сколько ни прыгай…

Их движение с самого начала было движением жрущих, а не работающих. Неважно, что партия называлась «национал-социалистической»; вся ее политика, вся ее борьба сводилась к тому, чтобы не допустить рабочих к власти, сохранить господство за господами. Все двенадцать лет борьба шла именно за это; борьба в мюнхенских пивных и на улицах «красного Веддинга», борьба в английском небе и борьба в русских степях. Именно за это, сколько бы ни говорилось тогда о жизненном пространстве, расе господ и недочеловеках. По логике этой борьбы, по логике всей нашей эпохи капиталист самой что ни на есть неполноценной расы был нам ближе, чем самый стопроцентный ариец с коммунистическим партийным билетом в кармане.

Конечно, это не всегда проявлялось так уж явно, и через наши крематории прошла не одна сотня фабрикантов и банкиров; но это были издержки борьбы, а ведь, строго говоря, тот же французский фабрикант никогда не имел более надежной гарантии против всяких случайностей, чем германская армия в Париже. Случайности, и иногда довольно неприятные, могли произойти лично с ним, с этим самым фабрикантом, но не с системой, которая его породила и которой неразрывно определялась вся его жизнь, вся его деятельность и даже все его вкусы и привычки.

Да, по логике вещей в Сопротивлении должны были участвовать только красные. А на деле участвовали очень многие: даже сыновья и дочери тех самых фабрикантов, которые должны были бы целовать руки немецкому солдату, защищавшему их от большевизма. Он, Хофбауэр, никогда этого не понимал. И такие люди всегда казались ему врагами вдвойне. Рабочий, коммунист — это был, так сказать, противник открытый и законный; он действовал в интересах своего класса, подлежал уничтожению, но в известной степени его можно было даже уважать. А вот такие, как эта шлюшка Монсон, — это не просто враги, это еще и ренегаты…

Приехав в «Эль Прогресо», Хофбауэр увидел, что поездка была напрасной. Гарсиа уже знали обо всем, и старик как раз собирался к Монсону. Лиценциат, очевидно вполне уже готовый к боям и походам, в фантастическом полувоенном-полуспортивном костюме оливково-зеленого цвета, сидел, развалясь в кресле, перекинув ногу через подлокотник, и со скучающим видом подбрасывал на ладони большой автоматический пистолет.

— Ола, Хофбауэр! — воскликнул он, прицеливаясь в живот капатаса. — Наконец-то мы дождались веселых времен, а? Посмотрите-ка на эту игрушку — калибр сорок пять, может прошить насквозь дюжину

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.