Джоанна Аларика стр. 174
сюда грабить и насиловать, — попробуй внуши ему правила рыцарского поведения с противником…
— Одним словом, всякий солдат моего взвода, уличенный в самовольной расправе, будет немедленно передан в руки полевой жандармерии, — сказал он, ставя точку на этом вопросе. — А теперь предлагаю поспать по очереди.
— Вы ложитесь, мы пока посидим, покурим, ответил за всех Муньос.
— Давайте так, — согласился Мигель. — Разбудите в случае чего.
Не заставляя себя упрашивать, он растянулся на краю брезента, сняв каску и устроив над головой навес из большого бананового листа. Пахло свежесорванной зеленью, сыростью болота и гарью, неподвижный зной обволакивал тело липким сиропом. Мигель закрыл глаза и стал думать о том, о чем думал всякий раз, когда передышка позволяла забыть о войне.
Трое солдат переговаривались тихими голосами, лениво и словно нехотя. В такую жару лень произнести лишнее слово. Уже засыпая, Мигель вспомнил губы Джоанны, ее нежные и сильные руки, соленый вкус слез на ее щеках, вспоминал те короткие часы в комнатке «Кариббиэн Блю» — свежесть ночного ветра с гор и неистовый звон цикад. Потом он увидел ее своими глазами и совершенно не удивился, хотя она вошла сюда, в завал, не остановленная часовыми, вошла такая, как шесть лет назад: загорелый подросток чуточку надменного вида, в синей форме столичного колледжа и шапочке пирожком. И глаза ее были такие же, как тогда, серые и очень строгие, и точно так же падали из-под синей шапочки ее волосы — гладкой, чуть изгибающейся волной цвета спелого маиса. «Меня зовут Монсон, Джоанна Аларика Монсон, и я давно хотела познакомиться с вами, сеньор Асеведо…» Девочка по имени Джоанна Аларика перешагнула через лежащий на обгорелом брезенте ручной пулемет и опустилась возле Мигеля, положив ему на глаза легкую прохладную руку; и завал, в котором они остались вдвоем, качнулся и поплыл в призрачную страну.
Когда его разбудили, уже вечерело. Стало немного свежее, и небо в просветах густой листвы уже не казалось твердой ультрамариновой
эмалью, — оно слегка поблекло, приобрело зеленоватый оттенок и ту удивительную глубину и прозрачность, которая в ясные дни отличает предвечернее небо в тропиках. Мигель крепко потер лицо ладонями, сгоняя остатки сна, потом посмотрел на часы и сел, поправив съехавшую на живот пистолетную кобуру.
— Все было спокойно?
— Так точно, мой сублейтенант. Разбудили вас потому, что думали, может, уже идти пора…
— Да, пожалуй… — Мигель зевнул и еще раз посмотрел на часы. — Все-таки я почти пять часов отхрапел, скажите на милость. Из вас-то спал хоть кто-нибудь?
— Так точно, спали по очереди.
Они еще раз пустили по кругу фляжку с остатками трофейного рома, потом закурили.
— Значит, говорите, все было спокойно? И самолеты не летали?
— Никак нет, мой сублейтенант, ни одного не было.
— Интересно… А знаете, ребята, похоже на то, что войне скоро крышка.
— Пора бы уж, — вздохнул Муньос, — десятый день воюем, шутка сказать.
— Да, похоже, что дело идет к концу. Что-то они после Гуалана угомонились… А помните, как перли первые дни? Атака за атакой..
— Увидели, что нас голыми руками не взять, — сказал Никастро.
— Голыми… В том-то и дело, что руки у них были далеко не голые, а взять не взяли, — возразил Мигель. — Скажешь тоже, «голыми руками»! Одна авиация чего стоит…
— Нам бы такую! Мы бы