Элеанор Ригби стр. 32
вопрос. Нет. Это все математические штучки. Яйцеголовые придумали их для себе подобных. Еще недавно о таких делах и не слышали.
Джереми улыбнулся.
— Мозг болит.
Я легонько постучала его по колену и сказала:
— Мозг не может болеть — в нем нет нервных клеток. Так что, увы, жалости от меня не дождешься.
— А ты у меня крепкий орешек, да? Признайся, хохотала, когда мать Бэмби подстрелили?
Тут я действительно потеряла самообладание. Не помню, когда в последний раз мне было так весело.
— Что такого смешного? Чего смешного-то?
Я схватила кассету с «Бэмби», которая лежала на журнальном столике, и поведала о недавнем визите Донны из «Систем наземных коммуникаций». Обрисовала ее в двух словах: мол, святая покровительница жиденького кофе и скупых записочек на общем холодильнике с просьбами не трогать чужую морковку и черешки сельдерея.
Джереми оценил юмор.
— Ну и ошалеет твоя мать, когда обо мне узнает.
— Это точно. — Лесли забыла на столике пачку сигарет. Я закурила, и тут, как по команде, зазвонил телефон.
Верно, мамулечка. Она даже не поздоровалась, сразу начала на повышенных тонах:
— Это правда?
— О чем ты, мама?
— Я сейчас буду.
— Спасибо, мамуль. — Я повесила трубку и направилась на кухню. — Хочу кофе сварить. Тебе можно?
— Нельзя, но давай. Что твоя мать обо мне знает?
— На удивление мало.
— А для начала?
— Пойми, все не так просто.
— Почему?
— Давай попозже. Ты четыре года ждал, пара часов не сыграет особой роли.
Вскоре в дверь четыре раза (всегда четыре) требовательно постучали; видно, домофон каким-то образом удалось обойти. Я открыла дверь и увидела мамочку: глаза ее были выпучены, но лицо спокойно — сразу ясно, приняла лекарство.
— Входи, мама. Гостья замялась.
— Ну что ты, входи.
— А я уж и верить перестала, что это когда-нибудь случится, — сдавленно проговорила она.
— Я тоже, мам.
— В службе усыновления меня уверяли, что все контакты потеряны.
— Вот именно.
— Я тут ни при чем, ни при чем я.
— Никто тебя и не винит.
Матушка не решалась войти, пока я настоятельно ее не попросила. Вдруг она показалась очень старой: с трудом, будто опираясь на невидимую клюку, тяжело прошла в гостиную. Там возле журнального столика расположился Джереми. Она взглянула на него и сухо произнесла:
— Так это действительно ты.
— Несомненно.
— Подойди ко мне, — потребовала гостья, и он подчинился. Можно подумать, она выбирает арбуз в супермаркете. — Какое горе, что муж не дожил до этой встречи. Погиб в автомобильной катастрофе несколько лет назад. На Гавайях.
— Я знаю. Присаживайтесь, пожалуйста.
— Нет. Я хочу на тебя взглянуть. — Она обошла внука, изучая его со всех сторон. Джереми явно стало не по себе.
— В тебе есть что-то от деда. Лиззи, ты узнаешь?
— Немного.
Джереми предложил:
— Пожалуйста, сядьте.
Я сказала:
— Кофе хочешь?
— А «Бейлиса» не осталось?
— Весь вышел.
— Нет, спасибо. — Мать перевела взгляд на Джереми. — Где же ты вырос? В Ванкувере?
— Нет, в глуши. Где только не побывал.
— А-а, так ты воспитывался в семье военных?
— Куда там. И, кстати, семей было несколько. В целом — одиннадцать, и все из Британской Колумбии.
— Одиннадцать?
— Ага.
Мать окинула Джереми таким взглядом, словно на нем был ценник с тридцатипроцентной скидкой, однако он никак не отреагировал.
— У меня почти все семьи по-своему верили в Бога. Как только появлялись какие-то проблемы, в социальной службе задумывались о религиозных проблемах, и меня отправляли к людям с каким-нибудь другим уклоном — полагали, на свежем воздухе я исправлюсь.
— Не заметила, что тебе нужно исправляться, — сказала я.
— Однажды я рассказал соцработникам, что меня привязали к столбу для сушки белья и продержали там шестнадцать часов в самый разгар охотничьего сезона. Приемная мамаша тогда приподняла бровь, закатила глаза к потолку и изрекла: «Ну и воображение. Дети есть дети».
Мать вздохнула:
— Я только хотела узнать, где ты вырос.
— Теперь твое любопытство удовлетворено, — ответила я.
— А когда вы повстречались? При каких обстоятельствах?
— Я связался с Лиз.
— Нас уверяли, что тебя найти невозможно.
— Верно, если только…
Я перебила его:
— Джереми обнаружил в системе лазейку.
Мать ответила:
— Я столько денег на ветер выкинула, чтобы разузнать о тебе, — и все без толку.
— Что-что?
— Я молилась за него в кладовке. Ночи спокойно не проспала с тех пор, как мы подписали бумаги на отказ.
— Почему же ты мне ничего не рассказывала?
— Мы с тобой вообще не говорили о нем… о тебе, Джереми. Никогда.
Сын предложил:
— Знаете что, выпейте по чашечке кофе.
Мать стала разговаривать в какой-то особой манере, будто во сне.
— Я и днем о тебе думала.