Емельян Пугачев (Книга 2) стр. 1089
переходом, Пугачёвцы, потеряв добытые в бою орудия, отступили в крепость Сорочинскую.
Отправляясь со всей толпой обратно в Берду, Пугачёв дал приказ атаману Овчинникову:
– Вот что, Афанасьич… Ты сиди в Сорочинской, скопляй себе силу. А коль скоро князь Голицын займет Пронкину, ты втикай тем же часом в Илецкую крепость. Ведь мы не знаем, куда Голицын-то пойдет: чи на Яицкий городок, чи к Оренбургу. Ну, как думаешь, Афанасьич, супротив правительственных-то выдюжим?
– Да надо бы, батюшка! Ведь в твоих руках, в Берде-то, сила эвона какая!
– Да ведь и у них тоже не мала, Андрей Афанасьич.
***Вскоре обстоятельства сложились так, что Пугачёвцам довелось во что бы то ни стало оборонять крепость Татищеву. Эта крепость была важным пунктом для обеих сторон: она прикрывала пути в Оренбург, Илецк и Яицкий городок.
Пугачёв собрал в Берде добрую половину армии и, оставив там, по обыкновению, своим заместителем Шигаева, спешно двинулся в Татищеву. С присоединением отряда атамана Овчинникова, приведшего из Илецка около двух тысяч человек, у Пугачёва скопилось в Татищевой более семи тысяч войска.
Предстояли жестокие бои. Пугачёв с отчетливостью представлял себе все значение надвигавшихся событий. Он знал, что правительственные войска наступают на него широким фронтом и что его многочисленные отряды почти всюду терпели от них поражение.
И вот приспело время столкнуться в единоборстве двум крупным силам – правительственным многочисленным воинским частям под начальством трех опытных генералов и армии Пугачёва под его личным водительством.
Неудачный для Пугачёва исход сражения мог бы оказаться смертельной раной всему казацко-крестьянскому движению.
Емельян Иваныч дни и ночи был в труде, никто не знал, когда он спит.
Он приказал к полуразрушенным крепостным стенам досыпать снеговые валы и обильно поливать их водой. Все работали не покладая рук, вплоть до женщин и детей. Валы превратились в лед, окрепли, казались неприступными. Он сам расставил на батареях и раскатах пушки, назначил к ним прислугу из опытных людей горнозаводских, а также из захваченных в плен канониров и солдат, среди коих пожелал быть и престарелый бомбардир Павел Носов.
– Ну вот, дедушка, опять мы вместях с тобой, как в прусскую войну, – сказал ему Пугачёв.
– Вместях, батюшка, как есть вместях, – ответил старик, оглаживая лоснящееся дуло медной пушки. – Я еще, мотри, зорок, мое ядро зазря не полетит.
Пугачёв с офицером Андреем Горбатовым повертывал пушки жерлами в ту сторону, с которой ожидался враг. Было сделано несколько пробных пушечных выстрелов. Емельян Иваныч лично измерял расстояние до различных отметок впереди крепости, обозначая вешками и разноцветными флажками определенные поражаемые пункты. Все было обдумано, налажено, разнесены по местам ядра и ящики со снарядами, роздан порох и свинец, всякий человек снабжен с достатком сухарями и вяленой таранью, выточены сабли и ножи, вывострены пики, отлиты свинцовые пули, или, как их называли казаки, «жеребьи». И – ни капли никому вина… Пугачёв объявил: «Пьяному – петля!»
Перед трудными днями Емельяну Иванычу захотелось остаться одному, душа его была неспокойна. С поникшей в раздумье головой он снова обошел вал крепости, залез на вышку, осмотрелся. Вот погоревший, знакомый Пугачёву Татищев-городок, вот мрачная крепость с домом капитана Елагина. В этом самом доме родилась и проводила юность Лидия Харлова. Теперь нет на свете ни Елагина, ни его