Емельян Пугачев (Книга 2) стр. 1094
вспотевшее лицо с подстриженной бородкой и, пошатываясь, заковылял в толпу.
2Голицын приказал Фрейману начать наступление на правый фланг врага, Фрейман двинулся вперед.
Пугачёв велел распахнуть ворота, затем скомандовал атаману Арапову взять батальон пехоты с тремя сотнями оренбургских казаков и сделать вылазку за пределы крепости.
Слыша эту команду, многие из боевых частей закричали, устремляя глаза на вышку к государю, потрясая пиками, дубинками, взмахивая, шапками:
– Нас, нас!.. Батюшка, нас пошли!..
– Надежа-государь! Нас спосылай… Застоялись мы… Погреться охота!
– Давай, бачка! – выкрикивали из башкирской толпы. – Адя, адя, бачка!.. Тудой сюдой…
Пугачёв довольным голосом гремел с вышки:
– Каждому свой черед, детушки! Дожидайте зову моего императорского.
В крепости горели яркие костры. Бегали две собачонки – они рады были многолюдству: им перепадали вкусные куски, они нажрались до отвалу.
Крестьяне у костров переобувались, сушили прелые онучи, попыхивали трубками, на их загорелых лицах то робость, то отвага, то отчаяние: многие из них порох нюхают впервые. Башкиры с татарами рвут белыми зубами вяленое мясо, тарань, лепешки, – кабы не война, самое время обедать. Крестьяне и парни из местных жителей без перерыва подтаскивают к батареям заряды. Над крепостью плавает сизоватый с прожелтью, пахнущий тухлятинкой дымок от пушечной пальбы.
В темно-зеленом чекмене, в рысьих, вверх шерстью, сапогах стоял перед Пугачёвым Илья
Арапов – храбрец и забулдыга, недавний покоритель Самары.
Лицо у него огрубевшее, чернобородое, длинный нос навис на густые усы, глаза горят задором. Напутствуя своего верного вояку, Пугачёв приказал:
– Вот что, атаман! Прихвати-ка с собой с полдюжинки пушек! – И, обращаясь к Горбатову:
– Так ли, ваше благородие?
– Правильно, ваше велиство… Дозвольте мне с седьмой…
– Вали!
Все семь пушек потащились к пригорку, выбранному Горбатовым. Орудия везли лошади, в трудных местах их подхватывали люди: кругом убродные снега, путь был неспособен. Заскрипели, распахнулись кованные железом крепостные ворота. На волю из ворот выходил в строю батальон пехоты с белыми повязками на рукавах, выезжали оренбургские казаки в лихо заломленных шапках. Низкорослые, но сытые, лошаденки, частокол высоких пик, бороды, бороды, выпущенные из-под лохматых шапок чубы.
В крепости, как в огромном улье, многоголосый говор сливается в общий глухой гул, будто в обширной осиновой роще при порывах ветра. И, как большой шмель среди пчел, рокочет всюду слышный голос Пустобаева. Народ пока что держит себя вольно: кто лежит у костра, кто дуется в карты, в «носки», кто бродит возле своей части.
– Ну, барабаны-палки!.. Только держитесь таперь! Ни кто да нибудь, а генералы противу нас прут, барабаны-палки! – говорит седоусый беззубый солдат старому гренадеру Фаддею Киселеву, который грел в котелке воду (чтоб хлебнуть с сухарями горяченького). – Ну да как не то выдюжим, барабаны-палки! Ведь у нас, мотри, крепость, да вал водой улит, на него и кошке не залезть.
– С нами бог, выдюжим, дядя Сидор! – отзывается Киселев, подбрасывая в кипящий котелок толченой черемухи. – А ежели и не выдюжим, так нам, брат-старина, все едино жить-то уж недолго… Не зря, чай, головы кладем… А вот своего барина-то молодого, офицерика Шванвича, не довелось сманить с собой. Больным сказался…
– А Горбатов-то офицер, видал, барабаны-палки? Прямо сокол!..
– Ого!.. Горбатов совсем другого смыслу господин. Мы с ним вместях живем, с ним да со Шванвичем… Ну, Горбатов-то, чуешь, сам передался батюшке…
– Знаю,