Емельян Пугачев (Книга 2) стр. 1103
примчим, шум подымем!.. Сами не дозрим – псы учухают.
– Где, старинушка, ногу-то потерял? – спросил Пугачёв ядреного, брюхатенького, на деревянной ноге деда.
– В прусскую кампанию, ваше величество! Бывший лизаветинский солдат.
– Под Кенигсбергом был?
– Бог сподобил, ваше величество! А при корпусе графа Румянцева, как брали крепость Кольберг, ноженька моя обманула меня, похарчилась, ядром сразило…
– Так неужели и ты ко мне против супостатов собрался?
– Этак, этак, ваше величество!.. Да ведь на коне-то я управный. Из ружья могу, а нет, так и пикой чекалдыхну!
– Ведь он, батюшка, паронщик, пароны снимает, – заголосили обступившие царя крестьяне.
– Какой такой паронщик? Не слыхивал, – сказал Пугачёв.
– Да я, ваше величество, кровь останавливаю да от ран лечу, стреляных да рубленых. Сего ради зовусь – паронщик. И заговаривать могу. От пули, от картечи, от ядра…
– А пошто же себя не заговорил? – улыбнулся Пугачёв.
– Да, чуешь, заговор-то спознал я опосля ноги поврежденья, ваше величество…
– Ну, послужи, послужи мне, старина!
Когда Емельян Иваныч направился к избе, его бережно подхватили под руки.
– Люб ты нам, надежа! – закричали мужики срывающимися голосам?!. – Простой ты, ваше величество, свой! – шумели они, гурьбой провожая батюшку до дверей.
Во дворе зажгли костры. Приготовились караул держать всю ночь.
Емельян Иваныч долго не мог после ужина уснуть. На него, как пуганые птицы на приманку, спускались сны и тотчас отлетали, опять опускались и отлетали вновь. В его взбудораженном мозгу одна за другой возникали только что пережитые сцены боя. В полубредовом состоянии он вдруг встряхивался, кричал: «Детушки, грудью, грудью!» – и приходил в сознание. Его сердце переполнялось кровью, в ушах гремели раскаты пушечной пальбы, перед закрытыми глазами скакали всадники, бежали, валились люди… Так неужто же всему конец?
Непереносимая тоска опрокинулась на него, он застонал, поднялся с кровати и, выставив вперед руки, пошагал через тьму к слабо освещенному извне окну. Сквозь наполовину промерзшее стекло заглянул во двор. Два костра, возле них крестьяне: сидят, балакают, попыхивают трубками.
«Караулят меня, государя», – подумал Емельян Иваныч и вдруг почувствовал, что тяжесть сваливается с его сердца.
– Нет, врешь! Погодите-ка, Голицыны-Рукавицыны… Мы еще побарахтаемся! – произнес он вслух и широко заулыбался.
***Вот этого главного, этого основного у Емельяна Пугачёва – «побарахтаемся!» – недооценили ни правящий Петербург, ни сам Бибиков.
«Точно жернов с сердца свалился», – писал он жене в день получения известия о победе под Татищевой. А князю Волконскому, в Москву, генерал-аншеф писал: «Теперь я почти могу ваше сиятельство с окончанием всех беспокойств поздравить, ибо только одно главное затруднение и было, но оно теперь преодолено, и мы будем час от часу ближе к тишине и покою».
В свою очередь князь Волконский спешил поздравить Екатерину: «Я обрадован, что злодей Пугачёв с его воровскою толпой князем П. М.
Голицыным совершенно разбит и что оно, внутреннее беспокойство, которое столь много ваше милосердное матерно сердце трогало, ко концу почти пришло, приношу всенижайшее и всеусерднейшее поздравление».
Радостное известие это Екатерина прочла рано утром, еще в папильотках, чепце и пеньюаре.
– Браво, брависсимо! – воскликнула она. – Стало быть, инсуррекции конец! C'est fini!..
На имя Екатерины тотчас посыпались поздравления, и она сама спешила поделиться этой радостной вестью со своими близкими. В одном из своих писем она говорила, что после дела под