Емельян Пугачев (Книга 2) стр. 1146
не можем знать.
– Так знайте! – не сдерживаясь уже, крикнул Пугачёв. По его пальцам пробежала судорога; пальцы сжимались в кулаки и разжимались. – Давилин!
Живо сюда портного, чтобы тащил чекмень его высочества.
Еще не дошитый вполне чекмень из тонкого алого сукна с золотыми галунами Пугачёв швырнул на головы ближних башкирцев и сказал:
– Вот казацкая сряда сыну моему, его высочеству. Как прибудет сюда, в казаки поверстаю его.
Чекмень переходил из рук в руки, башкирцы оживились, щупали сукно, прищелкивали языками: «Якши, якши… Бульно караша…» Затем снова нахохлились, посматривая на Пугачёва хмуро. Седобородый, с живыми черными глазками мулла, капризно оттопырив губы, сказал:
– Ежели
ты в Яицкий городок откочуешь, мы от тебя со всем народом нашим тоже утечем!
– Народ не послушает вас.
– А вот посмотрим!
– Они присягу принимали мне.
– Я твой присяга сниму с них, – раздувая седые усы, сказал мулла. – У нас свой присяга.
– Присяга разная, а бог один… Я им волю дарую, своим царством Башкирия станет жить.
– Знаем! Сначала Оренбург бери.
Пугачёв, стиснув уста, задышал шумно через ноздри, хотел крикнуть мулле «собака» – но сдержался. Сказал:
– Ступай мирно по домам. Ответ дам завтра.
– В какую пору? – спросил старшина Кидряс.
– В полдень.
Семеро башкирцев – муллы, полковники, князья – поднялись с полу и, не попрощавшись с Пугачёвым, шумной гурьбой вышли. По знаку Пугачёва, вышел и толмач.
Вся накопившаяся ярость в Пугачёве рвалась наружу. Он залпом опрокинул в горло большой стакан вина, выгнал вон поднявшуюся наверх с веником Ненилу, топнул, крикнул:
– Палача сюда!
Прибывшему Ваньке Бурнову сказал:
– Завтра к полудню чтоб были готовы на виселице семь ожерельев из веревок… Чуешь?
– Чую, царь, отец. Кого ловить прикажешь?
– Сами придут.
Миновал день, миновала ночь.
Поутру явился к Пугачёву Максим Шигаев, покрестился на икону, отдал поклон и, помахивая перстами по раздвоенной бороде, с волнением, но тихим таящимся голосом заговорил:
– Что ты удумал, батюшка, Петр Федорыч?.. Да нешто возможно башкирских начальников принародно вешать? Тут такая растатурица пойдет с башкирским людом, что не обери…
– Они казни повинны, супротивники мои… Смерть им! – закричал Пугачёв. – Не встревай в мое дело, Максим Григорьич!
– Дело, батюшка, Петр Федорыч, не твое и не мое. Дело наше мирское.
– Знаю.
– Так на том и порешим, ваше величество. Дело делай, а умей и головы свои жалеть.
– Жалей свою…
– Твоя голова, Петр Федорыч, дороже моей. Твою и жалею! Да ежели бы ты, боже спаси, повесил их, вся башкирь ушла бы, а за ними и калмыки, и киргизы, и, чего доброго, татары.
– Так как же мне их, изменников, в оглобли-то ввести?
– А никак, ваше величество. Тех семерых, предателей народных, уже нету больше.
– Как так, нету? – вскинул крутые брови Пугачёв.
– Да так вот и нету! – развел руками Шигаев и, ухмыльнувшись в бороду, закашлялся.
Пугачёв вдруг как бы поглупел, он полуоткрыл рот, вопросительно уставился Шигаеву в лицо:
– Уж полно, не повесил ли ты их? Ась?
Шигаев стал рассказывать. Он вчерась видел вышедших от Пугачёва башкирских «коноводов», они ругали «батюшку». Затем встретил Ваньку Бурнова, поговорил с ним и, сразу все смекнув, велел ему ставить виселицу среди башкирского стойбища, а Почиталина послал обойти тех семерых смутьянов и сказать им, чтоб они до завтрашних полден никуда из