Емельян Пугачев (Книга 2) стр. 1227
подернутые инеем заседланные лошади.
Чугуевец сердито засмеялся, крикнул своим:
– Обман, братцы!
И едва успел рот закрыть, как его шею обвила удавка, ноги его выскочили из стремян, а тело грузно поползло по ледяному валу вверх.
Рыжебородый хрипел, болтал в воздухе руками.
Два других чугуевца, оробев, стоптали тетку и двинулись на рысях прочь, то и дело оглядываясь. Пугачёв с Овчинниковым и Ермилкой бросились за ними в погоню:
– Коли! Руби! Хватай!
Овчинников ловко накинул на заднего петлю, тот грохнулся на землю, а его лошадь, сделав круг, возвратилась к поверженному хозяину. Третий чугуевец, нашпаривая своего скакуна плетью, быстро уходил. И ему удалось бы скрыться, если б не вывернувшийся из густого черемушника Пустобаев.
Наскакав сбоку на врага, старик ударил его пикой с такой силой, что проколол ему грудь насквозь, а пика в мощной руке старика хрустнула, как сухая лучина.
– Откудов ты взялся? – спросил подъехавший Пугачёв, одобрительно посматривая на Пустобаева, который снимал оружие с убитого чугуевца.
– Да вот сена коню пошукать выехал, – ответил старик.
Рыжебородого казака Пугачёв допрашивал в крепости лично. Тот показал, что у Голицына пять тысяч только одной пехоты, не считая многочисленной кавалерии, и семьдесят больших пушек.
– Слыхал, Овчинников? Семьдесят!.. – нахмурившись, воскликнул Пугачёв.
– Да, ваше величество, – вздохнув, ответил тот. – Ежели изменник
не врет, у них вдвое более супротив нашего-то…
– То-то и оно-то…
Тем временем, по приказу Голицына, полковник Юрий Бибиков занял ближайшие высоты егерями и лыжниками, на выдающихся же местах выставил орудия. Прибывший к авангарду князь Голицын «учредил своему корпусу марш и две колонны». Правою колонною командовал генерал Мансуров, левою – генерал Фрейман, а передовой деташемент Бибикова составлял с правой стороны особую, третью колонну, «дабы отнять способы бунтовщикам зайти во фланг».
Обе колонны, Мансурова и Фреймана, спустились в глубокий овраг, который, по предположению Голицына, никак нельзя было обстреливать из крепости. Воспользовавшись этим, Голицын построил в глубине оврага войска в боевой порядок: в первую линию он поставил пехоту, во вторую – кавалерию, состоявшую из четырнадцати эскадронов. Когда же обе линии были построены, вдруг, с полной неожиданностью, «спасательный» овраг подвергся обстрелу: чугунные ядра, одно за другим, били по людям. Это три вывезенные с Воскресенского завода с е к р е т н ы е пушки с высоко приподнятыми, особого устройства, лафетами, стреляли по оврагу крутым навесным огнем.
Батарея была сооружена в крепости лично Пугачёвым, и пушки заранее по оврагу пристреляны: Емельян Иваныч предвидел, что неприятель оврагом воспользуется. Пушки наводил сам Пугачёв с Чумаковым, канониром был подручный Чумакова, казак Алексей Темнов. Кроме секретных орудий, открыт был огонь из единорога и двух мортир. Они били разрывными, начиненными в Берде, бомбами.
– Давай, давай! – покрикивал Пугачёв, потирая руки и перебегая от пушки к пушке. – Кажись, влепили ладно!..
Вот он заскочил на вышку, воззрился через «глядельную» трубу в сторону оврага, закричал:
– Дай духу!.. Шпарь еще! Зашевелились, скаженные!
Голицын с тремя офицерами стоял на невысокой сопке. Наблюдая происходившее в овраге, он выкатил удивленно глаза и гулко закричал команду:
– Прими влево!.. Пехота, влево!.. Ах, дьяволы!.. Представьте, господа, навесным жарят, – сказал он, обращаясь к офицерам. – Кавалерия, вправо! Повзводно, в пра-а-во!.. – И снова к офицерам:
– Мечутся, как угорелые… Орлов и вы, Веселаго, скачите, перестройте ряды…