Емельян Пугачев (Книга 2) стр. 1238
солдатня и начальники. Притомились все…
– Глянь! На коне кто-то бежит. Втикай, робя! – И крестьяне стадом бросились к оврагу.
– Стой, стой!.. – кричал, настигая их, всадник. – Не страшитесь, православные, это я, Максим!.. Ужли не признали?.. Я – Максим Обабкин!..
– Макся, ты?
– А кто же? – прохрипел всадник. – Ну, робя, молись богу, господь-батюшка нам милости послал! Полдюжины коней из крепости в рощу прибежали, там сено в стогах. Лошади-то, должно, еще днем сено-то заприметили, как бой был… У лошадей-то, чуешь, память дюжее, чем у кошек… Во!
Шестеро крестьян, прытко взлягивая, побежали к роще.
…На следующий день Голицын распорядился отслужить панихиду на могилах коменданта Елагина, его жены и бригадира Билова. В их память прогремел пушечный салют.
В числе четырех приговоренных к казни Пугачёвцев был повешен и старый дядька Шванвича – солдат-гренадер Фаддей Киселев. Он сам вызвался следовать из Берды за «батюшкой» в Татищевскую крепость и там нашел себе могилу.
К генерал-аншефу Бибикову и в Петербург поскакали курьеры с донесением князя Голицына о полной победе над Пугачёвым.
4На умете, куда подъехали путники, оказалось немало нагруженных скарбом подвод да с десяток верховых коней. Седла сложены в кучу, покрыты дерюгой. С полсотни было людей – пожилых и молодежи. Все они из дальних деревень устремлялись к Берду, к «батюшке».
Когда узналось, что сам батюшка приближается, народ всколыхнулся:
– Государь!
А вот и он сам. Крестьяне опустились на колени, вышел с непокрытой головой и старик Фома, хозяин умета, с ним трое бородачей – его сыны.
– Встаньте, детушки! – сказал Пугачёв утомленным голосом. – Кто такие? И куда правите путь?
– К тебе, отец наш, к тебе, надежа-государь!.. – загалдели, подымаясь, крестьяне.
– Спасибо, детушки! Я в людях немалую нуждицу имею. Вот генералы царицыны наседают на меня. Крушат мою силу-то. Чаю, и посейчас под Татищевой бой идёт. А я за подкреплением в Берду спешу.
– Не тужи, батюшка, не печалуйся, осударь великой, – заговорили в толпе
крестьян. – Нашей мужицкой силушки будет при тебе, свет наш, сколь хошь.
– Благодарствую… Не ради себя, ради вас, мир людской, радею, – растроганно сказал Пугачёв. – Ну, здорово, дедушка Фома! – обратился он к кивавшему лысой головой хозяину умета. – Вот приехали погостевать к тебе.
Дай, стар человек, приют нам.
– Батюшка, отец наш! – закричал и от прилива чувств скосоротился старик. – Все для вашей милости и для слуг твоих сготовлено…
Уж из трубы дым валил, в печке потрескивали поленья, две хозяйки стряпали в обширной избе ужин.
– Ты, как поснедаешь, твое величество, – обращаясь к Пугачёву, сказал пожилой вожак артели, – ложись с богом на спокой. А уж мы твою милость постережем. Животы положим за тебя. Уж ты поверь, с тем шли. Мы, ведаешь, из лесов сами-то, звероловы, ружьишки с собой прихватили, вот и две собачонки-медвежатницы. Эй, Андрюха! – закричал он, оглядывая сквозь густые сумерки толпу крестьян. – Отбери-ка поскореича с десяток наших, кои подюжее, да айда за мной к околице. Ребята! Оружайся! Бекеты выставим, всю ночь караул держать будем. Да парочку вершних коней, еще Волчка с Шариком.
В случае чего – примчим, шум подымем!.. Сами не дозрим – псы учухают.
– Где, старинушка, ногу-то потерял? – спросил Пугачёв ядреного, брюхатенького, на деревянной ноге деда.
– В прусскую кампанию, ваше величество! Бывший лизаветинский солдат.
– Под Кенигсбергом был?