Емельян Пугачев (Книга 2) стр. 1257
не видела из-за слез лица светлого царя, только ощущала его своими руками, своей грудью…
Пугачёв снял с руки алмазное кольцо, надел его на палец Стеши, сказал:
– Береги. Такого колечка у самой государыни Устиньи нетути…
По лестнице из кухни заскрипели шаги. И последние слова Стеши были:
– Вот бы, вот бы царево детище мне от тебя родить, государева сынка.
– Родишь, кундюбочка моя! Как свят бог родишь! – прощаясь с ней, шепчет Пугачёв.
5Толпа у бочек с вином все еще бушевала. Многие перепились, свалились.
Ненужная, несуразная в эту пору песня распластала крылья над опечаленной Бердской слободой. Шум, гвалт, дикие крики.
– Чего это они, безумцы? Рейнсдорпу сигналы, что ли, подают? – сказал Пугачёв и велел выбить из бочек днища, а людям готовиться немедля к походу.
И вот полилось вино по улицам Берды, воздух замутился пьяным духом. К Емельяну Иванычу пришел Хлопуша:
– Батюшка, дозвольте проводить жену да сына в Сакмару? – попросил он, кланяясь в пояс.
– Ну, дак иди, только не задерживайся больно-то…
– Живчиком, царь-государь, живчиком!
– Деньги-то есть ли у тебя?
– Есть, батюшка.
– На еще, сгодятся. – И Пугачёв подал ему два червонца. Он привязался к Хлопуше-Соколову, он любил его.
Емельяну Иванычу опасно было дожидаться, пока соберется вся армия, он решил взять с собой лишь десять пушек и две тысячи отборного войска вместе с яицкими казаками.
Перед маршем он еще раз обратился к атаманам:
– А как же с крестьянством быть? Ведь их в пять тысяч не уложишь…
– Да ведь мы усоветовались, батюшка, чтобы излишек крестьянства по жилам распустить, – сказал Шигаев, – чтобы всяк в свою сторону правился.
– Не гоже так-то, Максим Григорьич. Ой, не гоже что-то! – возразил Пугачёв. – Для крестьянства так-то горазд обидно покажется.
Он велел собрать крестьян и появился на коне среди огромной их толпы.
– Детушки, верное мое крестьянство! – приветливо и громко возгласил он. – Вам, поди, ведомо, что царицыны генералишки одолели нас под крепостью Татищевой. А бились мы, особливо крестьянство, да и казачество, допрямо скажу, бились храбро. А ныне мы рассудили, что приспело время нам отсюдов уходить. А то припрутся генералишки да Рейнсдорп из укрытия выйдет… Ну, так мы опасаемся, как бы нам не очутиться вместях с народом промеж двух костров.
– Так, батюшка, государь великий, правильны твои речи! – закричали из толпы. – Конешно, уходить отсель нужно… А вот мы-то как?
– Нудить вас, детушки, за собой идти мне, государю, не гоже… А пошто так? Да пото, что в дороге сражение с генеральскими войсками доведется иметь. И вас, безоружных, солдаты порубят да постреляют насмерть. И вот вам мой императорский совет: кто похощет, езжай в обрат в свои домы, а ежели встренутся где в лесах солдатские отряды, бей их, а ихние обозы – грабь! А кои у вас доброконные, и ежели у них есть хотенье от моей армии не отлучаться, езжай за нами следом. Ну только, в таком разе, за жизни ваши ответы на свою душу не беру. И вдругорядь говорю вам: в пути армии моей многая опасность предлежит.
– Надежа-государь! – раздались голоса. – А коли мы проведаем, что ты, свет наш, где да нибудь обосновался, живой рукой оглобли повернем к тебе!
– Спасибо, детушки! Благодарствую! Да и по жительствам подымайте народ, чтобы ко мне