Энн в бухте Четырех Ветров стр. 95
и его часы — он собирался привезти их мне вместе с письмом. Джордж помнит, что зашел в матросский кабачок, помнит, что пил там — и больше ничего. Энн, я никогда не забуду минуту, когда он вспомнил свое имя. Я вдруг заметила, что он смотрит на меня осмысленным, но удивленным взглядом. «Ты меня узнаешь, Дик?» — спросила я. А он ответил: «Я никогда в жизни вас не видел. Кто вы? И меня зовут вовсе не Дик. Я Джордж Мор, а Дик вчера умер от желтой лихорадки. Где я? Что со мной случилось?» Энн, я упала в обморок. И с тех пор живу как во сне.
— Ничего, скоро ты привыкнешь к новому положению вещей, Лесли. Ты еще молода, у тебя вся жизнь впереди.
— Может быть, через некоторое время я тоже смогу так думать, Энн. А сейчас я чувствую только усталость и какое-то безразличие. Я… я так одинока, Энн. Мне не хватает Дика. Правда, странно? Знаешь, я действительно привязалась к бедному Дику, то есть Джорджу, как могла бы привязаться к беспомощному ребенку, который полностью от меня зависит. Я бы никогда в этом не призналась, я этого даже стыдилась, потому что ненавидела и презирала Дика до его отъезда. Когда я услышала, что капитан Джим везет его домой, то предполагала, что он опять будет вызывать у меня отвращение. Но этого не случилось. Я продолжала ненавидеть прежнего Дика, но к новому я испытывала только жалость. У меня прямо сердце разрывалось от жалости. Я думала, что жалею мужа за его беспомощность, но теперь я понимаю, что это просто был совсем другой человек. Карло это понял с первой секунды, Энн. Меня всегда удивляло, что Карло не признал Дика. Собаки ведь сохраняют преданность хозяевам, что бы с ними ни случилось. Но Карло понял, что этот человек вовсе не его хозяин. А мы все этого не знали. Я ведь никогда раньше не видела Джорджа Мора. Теперь я вспоминаю, что Дик как-то мельком помянул, что у него есть в Новой Шотландии кузен, с которым они похожи как близнецы. Но я не придала его словам никакого значения и тут же их забыла. Мне и в голову не пришло усомниться, что капитан Джим привез Дика. Если он и был другой, я приписывала это болезни. Никогда не забуду тот вечер, когда Джильберт сказал мне, что Дика можно вылечить. Я помнила Дика как злобного тюремщика, который запер меня в клетку и непрерывно надо мной издевался. Потом дверь клетки словно приоткрыли, и я смогла из нее выйти. Я все еще была прикована к ней, но уже не была в ней заперта. И вот в тот вечер я почувствовала, как безжалостная рука тянет меня обратно в клетку, где меня ждут еще более страшные издевательства, чем раньше. Я ни в чем не винила Джильберта, даже считала, что он прав. Он сказал, что, если я откажусь от операции из-за того, что у меня не хватит на нее денег, или потому, что он не гарантирует благополучного исхода, он нисколько не будет меня винить. Но я знала, какое решение мне следует принять, и мне было страшно об этом думать. Всю ночь