Эпифания Длинного Солнца стр. 1000
объявила Крапива. – Не знаю уж, как все это вышло, но в тебе-то не сомневаюсь ничуточки!
Мы, остальные, поддержали ее, но майтера Мрамор покачала головой.
– Шли мы с ним долго и, наконец, подошли к перекрестку на стыке четырех коридоров. Там я спросила, куда нам нужно, а он ответил, что сам повернет направо, но мне нужно вернуться назад, и ушел в коридор по правую руку от нас. В самый темный из всех четырех. Я, конечно, пошла за ним следом, и некоторое время видела его впереди, но шага он не замедлил – наоборот. Оба мы едва не бежали. Вскоре я вправду пустилась бежать со всех ног, но потеряла его из виду. Шла, шла, боковых коридоров видела множество, но никуда не сворачивала. Дошла до громадной железной двери; вижу, дальше дороги нет. Пришлось повернуть обратно. Вернулась я к тому самому…
Поперхнувшись, она шумно всхлипнула.
– К тому самому перекрестку, и слышу: идет. Только не так, как когда я за ним шла – медленно, спотыкаясь чуть не на каждом шагу, далеко, но слух у меня был прекрасный, а Мрамор унаследовала его от меня.
Крапива озадаченно подняла брови, но я подал ей знак: помолчи.
Майтера Мрамор взглянула на нас. Кого как, а меня вид ее глаз без единой слезинки пронял, тронул сильнее любых рыданий.
– Побежала я ему навстречу, вижу: он уж лежит, не встает, а кровь из него так и хлещет, будто из жертвенного агнца, когда авгур нож выдернет… но на рану он даже взглянуть не позволил. Пришлось нести.
После этого его несли мы сами – на руках, будто ребенка, так как шестов, чтоб соорудить носилки, у нас не нашлось, а он, знавший, где сейчас тривигантцы и какой коридор ведет к спящим, указывал путь.
(Насчет стычки с тривигантцами я не скажу ни слова: о ней и без того судачили, пока всем до единого не надоело слушать. У Балабана со Склеродермой, и у меня, и еще кое у кого имелись иглострелы. Склеродерма, рискуя жизнью, уводила из-под огня раненых, а когда бой разгорелся вовсю, была ранена тоже, причем не раз, дважды, но продолжала ухаживать за нами, хотя у самой юбки заскорузли от собственной крови. Сейчас ее уже много лет как нет в живых, и я всем сердцем жалею, что так поздно додумался воздать ей по заслугам. Внуки ею гордятся, всем рассказывают, что в Вироне она была великой… однако в Вироне великой ее никто не считал. В Вироне ее знали лишь как низенькую толстуху, ковыляющую от дома к дому, торгуя обрезками мяса, забавницу с шуткой для каждого наготове, однажды вывалившую на голову Шелку, сидевшему с ней на крыльце, ведерко мясных обрезков – он, дескать, поглядывал на нее свысока! Однако на самом-то деле ее внуки правы, а мы, виронцы, ошибались: в величии Склеродерма уступала разве что генералиссиме Мяте. Несомненно, она поскакала бы вместе с генералиссимой в бой, если бы только могла, и храбро билась со стражей на Решетчатой, а после ухаживала за ранеными, а ночью гасила пожары, всерьез угрожавшие охватить весь город. В конце концов пожар, спаливший дотла наш квартал, оставил их с Балабаном без дома, без лавки, лишил всего достояния, но даже это не повергло ее в уныние.)
Кетцаль прихватил с собою