Европа перед катастрофой. 1890-1914 стр. 307
популизма, потому что, как объяснил Гомперс, «проблемы среднего класса отвлекут внимание рабочих от защиты собственных интересов 38 , которые заключаются в их профсоюзе и нигде более».
Когда его влияние и значимость возросли, он сбрил свои моржовые усы, стал носить пенсне, сюртук «принц Альберт», шелковую шляпу и, подобно Джону Бёрнсу, усвоил привычку общаться с великими людьми, вести переговоры с Марком Ханной или Огюстом Бельмоном. Все же он никогда не думал о собственном благосостоянии и умер в бедности. Отвергая классовую борьбу, он тем не менее отличался высокой классовой сознательностью. «Я рабочий человек. Каждым нервом, каждой фиброй души, всеми помыслами я всегда там, где надо отстаивать интересы моих сотоварищей – рабочих» 39 . Задача каждого члена профсоюза – «крепить общую организацию, теснее сплачиваться, объединяться, просвещаться, готовить силы для защиты наших интересов, чтобы мы могли пойти к избирательным урнам и отдать наши голоса как свободные американские граждане, единые и решившие освободить эту страну от нынешнего неверного политического и индустриального правления, вырвать из рук плутократов-разрушителей и передать в руки простого народа». В сущности, его слова выражали практический социализм. Он доказал это спустя пятнадцать лет, во время тура по Европе, своей реакцией на реакцию других визитеров, шокированных трущобами Амстердама. Отметив, что их особенно потрясло то, как человеческое существо может переносить «это величайшее надругательство цивилизации», Гомперс возмутился: «Неужели нельзя восстать против всего этого?» Социализм, собственно, и выражал импульсивное движение тех, кто чувствовал побуждение «восстать против всего этого», и Гомперс, как говорил Моррис Хиллкуит, был социалистом, даже не подозревая в себе такой склонности.
В Европе в 1899 году новая проблема взорвалась в рядах социалистов, когда Вальдек-Руссо, стремясь создать правительство на более широкой основе для «ликвидации дела Дрейфуса», пригласил в него Мильерана, и тот принял предложение. Никогда прежде социалист не переступал невидимый порог, отделявший буржуазный лагерь и не позволявший вступать с ним в какое-либо сотрудничество. Хотя Жорес подтолкнул, побудил
социалистов или какую-то их часть или группу присоединиться к буржуазной фракции дрейфусаров в борьбе за моральное спасение республики, вхождение социалистов в буржуазное правительство воспринималось совершенно иначе. Пример Мильерана заострил фундаментальную проблему партнерства, которая с каждым годом будет приобретать все большее значение по мере возрастания роли социалистов в жизни нации. Дилемма простая: либо сохранить партийную ортодоксальную стерильность в ожидании окончательного краха капитализма, либо сотрудничать с буржуазными левоцентристскими партиями, противодействуя реакции и способствуя проведению реформ. Дилемма осложнялась дополнительным вопросом: в долговременном плане нельзя ли достичь социалистических целей посредством реформ?
Тогда же, когда Мильеран озадачил французских социалистов, в Германии возникла аналогичная ситуация, но не в практическом плане, а, как это обычно бывало у немцев, в теории. Ее породил человек безупречной репутации, протеже Маркса и Энгельса, близкий друг и соратник Либкнехта, Бебеля и Каутского, один из основателей конгресса в 1889 году. Шок был такой, как если бы один из апостолов вступил в полемику с Иисусом Христом. Этим человеком, вызвавшим переполох критикой Маркса, был Эдуард Бернштейн, предложивший доктрину, не получившую имени автора и потому просто названную «ревизионизмом». В 1878 году, когда был принят исключительный закон Бисмарка против социалистов, девятнадцатилетний Бернштейн, банковский клерк, уехал в изгнание в Швейцарию. Там он редактировал партийную газету Sozialdemokrat с таким творческим