Факультет чудаков стр. 667
хотела отправиться с ним — навестить брата. Но, подумав, решила, что если уж ехать, так лучше одной, без Максима. И не поехала совсем. Она просто забыла, что Максим обещал купить ей билет. А когда Максим звонил с вокзала — ни ее, ни отца не было дома. Она была так невнимательна к Максиму, как бывают иной раз невнимательны к людям, отношением которых не дорожат.
— Что не заходил? — спросил Штраух, откладывая книгу. — Дела замотали?
— Замотали, — отвечал Максим. Он ни с кем не поздоровался: слишком много народу. — Поверь — с одиннадцати утра даже сегодня дома еще не был.
— Слышал, что отец твой помер.
— Помер, — подтвердил Максим.
Штраух покачал головой.
Максим огляделся. Почти все в комнате были знакомы ему — постоянные гости Штраухов. Женя стояла к нему спиной. Максим вспомнил, что пальцы — даже на левой руке — всегда были у нее в чернильных пятнах.
— Живешь? Не горюешь? — сказал Штраух, поглядел на дочь, на приятеля — и усмехнулся.
Максим улыбнулся, и ему стало вдруг совсем легко и просто.
Он пошел к Жене.
— О чем спорите?
Женя обернулась к нему.
— Да вот этот…
И, заметив, с кем разговаривает, перебила себя:
— Вы? Я уж думала — совсем исчезли.
— Дел много, — спокойно отвечал Максим, радуясь этому своему
неожиданно найденному спокойствию.
— Все контрабандистов ловите?
— Много дел, — повторил Максим.
Хозяйственник, обидевший беллетриста, сказал одобрительно:
— Настоящим делом занимаетесь. Сейчас все в экономике. Тут тебе и контрабанда, и растраты, и взятка, и безработица, и хулиганство…
— Германия, например, — обратился к нему профессор, — очень быстро восстанавливается.
— …И половые вопросы, — продолжал хозяйственник, — и наука, и брак. Экономическая контрреволюция — это то самое…
— А все-таки я скажу, что так нельзя, — ответила на прежние рассуждения Женя. — Если…
Но профессор перебил ее:
— Ну-ну, опять!
И замахал на нее руками.
Женя улыбнулась и обратилась к Максиму:
— Послушайте, этот человек влюблен в Форда… Он…
— Женя! — позвал отец. — Посмотри, скипел ли чай.
К одиннадцати часам гости стали расходиться. Максим не уходил. И это получилось совершенно естественно, потому что, подогретые вином, он и Штраух увлеклись воспоминаниями о недавних, но уже таких далеких годах гражданской войны на Севере. И Максим был доволен, что тайное желание его пересидеть всех гостей так удачно и естественно исполняется. Впрочем, один гость так же упорно не уходил, как и Максим. Это был двадцатичетырехлетний профессор. Но он сидел в стороне, задумчиво прихлебывая вино.
Женя подсела к отцу.
Воспоминания пошли вглубь, в дореволюционное время.
— Я ведь в подполье не был, — рассказывал Максим. — И разве я понимал как следует, что делаю, когда пошел на Зимний дворец? Кое-что, конечно, понимал, а только по-настоящему потом научился. А тогда что за спиной было? Городское училище да техническое училище, да вечно без места, да трепотня, да голод, да солдатчина… я же два года на фронте — германском еще — провел, ранен был дважды. Теперь-то, обдумывая, кажется, что и естественно я вошел в революцию — вся жизнь толкала…
— А я много в тюрьме сидел, — заговорил, воспользовавшись паузой, Штраух. — Революция меня в Сибири застала, в ссылке. Ты только представь себе…
— В Сибири? — спросил Максим для того только, чтобы перебить Штрауха.
— В Сибири, да…
— А я в