Фантастика-1988,1989 стр. 473
красоты. Представьте, если можете, огромные печальные глаза, высоченная прическа наподобие гейнсборовской герцогини де Бофор и глубочайший синий с золотом фон вокруг.
У Сергея фазу упало сердце: Рокотов! Кто же еще так мог?
Стал расспрашивать Лизу. Ну, уж тут целый роман. Была такая модная актриса из крепостного театра, между прочим, итальянка, муж у нее была крепостным актером. Слава о ней гремела по всей России. Играла она в прадедушкиных классических трагедиях так, что зрители только что не на золотых коврах ее в театр вносили и выносили. Но — суров восемнадцатый век: барин заставил мужа ее зимой на медвежьей охоте Расина играть! А тот возьми и умри на другой день. Впрочем, так оно, видать, и было задумано, чтобы муж от простуды сгорел, а барин фазу же сделал интересное предложение итальянке и получил — нет. Итальянка бушевала добрых три часа, обвинив барина в преднамеренном убийстве, в покушении на ее честь, в бессовестном обращении с актерами, да во всех смертных грехах фазу. Барин слушал-слушал, а потом велел слугам своим замуровать бунташную актерку в холодном подземелье — была такая барская забава с непокорными.
И умереть бы ей страшной смертью, если бы не сосед — помещик, большой оригинал и чудак. Он эту итальянку спас, отбил у барских слуг и увез в Питер — просить защиты у императора. Там он ее и похоронил да и правду сказать: кто ж такое вынести сможет? Говорят, убивался и страдал необыкновенно. А вернулся — от всего его замка один флигель только полуразрушенный и полусгоревший. Говорили, молния ударила в мастерскую, где занимался он физическими опытами. Фамилия его была, кажется…
— Косминский, — тихо подсказал Сергей, и Лиза удивленно кивнула.
— А портрет этот, — закончила она свой рассказ, — написан был уж после смерти итальянки, одним знакомым художником, большим поклонником ее драматического таланта.
— А ты? — спросил неожиданно Сергей.
— А я приехала сюда в Москву к тетке из провинции, издалека, из Астрахани, здесь и осталась. Я ведь одна, сирота. Родители бродяжили с театрами, им было не до меня, с, бабушкой выросла. А потом в детском доме жила. Так и школу закончила. Там и тетка меня отыскала. Вот и все.
— Ну а итальянка эта, она тебе кто?
— Да как же, эта итальянка и Косминский — мои прямые, хотя и дальние, предки. Это мне тетка все и рассказала, с ее слов об этом и знаю. Тетка, помню, уговаривала ни за что не идти в театральный. Сама-то она геологом всю жизнь проработала. Меня уже потом разыскала. Она одинокая была. А я и не думала в театральный. Зачем это мне?
…Сергей вышел из домика, и звездный холод охватил его. Полночь приближалась. Все небо, усыпанное точками звезд, казалось, смотрело на него миллионами глаз, как будто именно ему и решать загадку вечности. И он такой маленький, беспомощный в своей беде, помнил себя еще ребенком здесь, на этих дорожках, и помнил цветы, которые дарили всем, кто приходил сюда. И отец, и дед его, и прадед были провинциальными учителями физики. Этот флигель был его домом, его эпосом, его историей и археологией. Какие-то прошлые жизни оставались в нем жить глубокими тенями. И то, что было с Косминским, и