Фантастика-1988,1989 стр. 588
записал.
В 1861 году А. С. Суворин слушал эту историю в пересказе самого Тургенева: «Рассказ этот был так живописен и увлекателен, что произвел огромное впечатление…» Рассказ читался в салонах Баден-Бадена, Парижа, Ниццы; о чтении рассказа в Ясной Поляне в присутствии Л. Толстого вспоминает его сын С. Толстой.
За исключением П. В. Анненкова, в современных литературных кругах рассказ был действительно большинством воспринят как «безделка». У Анненкова сложилось иное мнение, впоследствии оправдавшееся: «… Не понимает публика наша простой, невыдуманной, просто сказавшейся вещи у писателя», — писал критик своему другу.
Вот два отрывка из рассказа «Собака».
«…Вернулся я к себе домой довольно поздно: у соседа в картишки перекинул — но притом, прошу заметить, ни в одном, как говорится, глазе; разделся, лег, задул свечку. И представьте вы себе, господа, только что я задул свечку, завозилось у меня под кроватью! Думаю: крыса? Нет, не крыса: скребет, возится, чешется… Наконец, ушами захлопало!
Понятное дело: собака! Но откуда собаке взяться? Сам я не держу: разве, думаю, забежала какая-нибудь «заболтущая»? Я кликнул своего слугу; Филькой он у меня прозывается. Вошел слуга со свечкой. «Что это, — говорю, — братец Филька, какие у тебя беспорядки! Ко мне собака под кровать затесалась». — «Какая, — говорит, — собака?» — «А я почем знаю? — говорю я, — это твое дело — барина до беспокойства не допущать». Нагнулся мой Филька, стал свечкой под кроватью водить. «Да тут, — говорит, — никакой собаки нету». Нагнулся и я: точно, нет собаки. Что за притча! Вскинул я глазами на Фильку: он улыбается. «Дурак, говорю я ему, — что ты зубы-то скалишь? Собака-то, вероятно, как ты стал отворять дверь, взяла да и шмыгнула в переднюю. А ты, ротозей, ничего не заметил, потому что ты вечно спишь. Уж не воображаешь ли ты, что я пьян?» Он захотел было возражать, но я его прогнал, свернулся калачиком и в ту ночь уже ничего не слыхал.
На следующую ночь — вообразите! — то же самое повторилось. Как только я свечку задул, опять скребет, ушами хлопает. Опять я позвал Фильку, опять он поглядел под кровать — опять ничего! Услал я его, задул свечку — тьфу ты черт! — собака тут как тут. И как есть собака: так вот и слышно, как она дышит, как зубами по шерсти перебирает, блох ищет… Явственно таково! «Филька! — говорю я, — войди-ка сюда без свечки!» Тот вошел. «Ну, что, — говорю, — слышишь?» — «Слышу», говорит. Самого-то мне его не видать, но чувствую я, что струхнул малый. «Как, — говорю, — ты это понимаешь?» — «А как мне это понимать прикажете, Порфирий Калитоныч? Наваждение!» — «Ты, — я говорю, беспутный человек, молчи с наваждением-то своим…» А у обоих-то у нас голоса словно птичьи, и дрожим-то мы как в лихорадке — в темноте-то. Зажег я свечку: ни собаки нет, ни шума никакого — а только оба мы с Филькой — белые как глина. Так свечка у меня до утра и горела. И доложу я вам, господа, — верьте вы мне или нет, — а только с самой той ночи в течение шести недель та же история со мной повторялась. Под конец я даже привык и свечку гасить, стал, потому мне при свете
не спится. Пусть, мол, возится!