Фаталист стр. 140
На запястьях и лодыжках отсутствовали следы веревки. Жертва не сопротивлялась, когда ее полосовали кнутом и рубили эспадроном.
Григорий Александрович перешел к столу, на котором стояла коробка с покрытой кровью одеждой Карского. Быстро обшарив ее, он вытащил из кармана обрывок бумажки с криво начертанной единицей. Час ночи! Похоже, кто-то просто вручил этот листок адъютанту – быть может, под благовидным предлогом. Тот даже мог знать своего будущего убийцу!
Записка в руке Печорина вдруг затрепетала и засветилась белым! Послышался тихий электрический треск. Пальцы закололо, и первым порывом Григория Александровича было бросить листок, но он удержался. Свободной рукой вытащил из кармана мелок, сразу почувствовав, что тот «проснулся». Несомненно, между ним и посланием имелась связь. Словно в подтверждение этому, от мелка к обрывку бумаги потянулись тонкие белые нити. В воздухе запахло озоном.
Вероятно, рисунки, начертанные в гроте и в квартире Карского, каким-то образом притягивали жертв через полученную записку или предмет.
Сияние было недолгим: уже через четверть минуты оно стало бледнеть, тонкие молнии, соединявшие листок и мел, растаяли. Запах свежести, впрочем, сохранился.
Спрятав оба предмета в карман, Печорин осмотрелся в поисках вещей Грушницкого. Он хотел убедиться, что мелок, найденный Вернером, был тот самый. Коробка с одеждой убитого обнаружилась на полке у стены. Пошарив в ней, Григорий Александрович извлек маленький белый осколок. С одной стороны он был сточен, словно им чертили. Мелок засветился в пальцах Печорина, воздух вокруг него затрещал. Тени в комнате всколыхнулись, как будто в них появилось вдруг нечто живое. По спине пробежал озноб. Сомнений быть не могло!
Григорий Александрович положил мелок обратно в коробку (нельзя же лишать Вахлюева всех улик – путь даже тому нет до них никакого дела) и вернулся в вивисекционный зал. Вернер был в кожаном фартуке и курил, сидя на табурете. Густо окутанная табачным дымом и неравномерно освещенная, его фигура выглядела еще более нескладной, чем обычно.
– Я читал ваши записи в журнале вскрытия, – прямо сказал Григорий Александрович. – Почему вы не сказали мне про странности трупного окоченения?
Вернер пожал худыми плечами.
– Потому что не мог их объяснить.
– У Карского было так же?
– Совершенно. Да вы уж, наверное, посмотрели.
– Очередной медицинский феномен, и вы молчали!
– В чем вы меня обвиняете? – прищурился Вернер.
– Вы видели языки и глаза убитых?
– Разумеется.
– И тоже не обмолвились ни словом. В чем причина такой скрытности?
– Честно? – Доктор затушил папиросу и встал. – Вы начали бы расспрашивать. Захотели бы узнать, из-за чего это произошло. У меня нет объяснения. Я даже предположить не могу, в чем дело. Вот вам правда.
– Вам было стыдно?
Вернер отвел глаза.
– И стыдно до сих пор! – сказал он.
Теперь понятно, почему пообещавший князю поторопиться со вскрытием Карского доктор занимался вместо адъютанта Грушницким.
– Позвольте задать вам последний вопрос. Но обещайте ответить совершенно откровенно.
– Задавайте, – подумав, буркнул Вернер.
– Что вы думаете о человеческой душе?
Доктор явно не ожидал такого вопроса. Брови его приподнялись, уголок рта дрогнул в неуверенной усмешке.
– Я, кажется, уже говорил вам, что смотрю на вещи материалистически…
– И все же?
Вернер вздохнул.
– Я вскрыл за свою жизнь не один труп, – сказал он, – и ни разу не нашел в человеческом теле ничего похожего на душу. И не