Фаза мертвого сна (СИ) стр. 2
Их заученные реплики, взятые из тупых сериалов про таких же пацанчиков, как они.
— Охуел, да? В край охуел? Слышь, Савельев, охуел что ли? — твердили они, а мне казалось, что все это сцена компьютерной игры.
Скроенные из простейшего кода фигурки работают по заевшему скрипту, повторяя и повторяя дебильные реплики, чтобы герой успел проникнуться повсеместной безнадегой локации. Я проникнулся. И я хотел сбежать.
Но между мной и бескрайней, прекрасной, сумасшедшей, загазованной Москвой стояла мама.
Стоило подумать о переезде, как она, словно прочитав мои мысли, разбивала тарелку, бросалась собирать осколки и ранилась так сильно, что накладывали швы. Или теряла кошелек со всей наличкой, зарплатной карточкой и проездным на месяц. Или заболевала жуткой ангиной. Или просто впадала в крайнюю стадию хандры и часами сидела на кухне, все ниже склоняясь над остывшей чашкой водянистого чая.
— Мам, ну чего ты? — только и оставалось спрашивать ее, а она дергала плечом, мол, сам знаешь чего, сам все знаешь.
А тут взяла и сама предложила. Просто взяла и сказала это — давай поступать в Москву.
— Я сам вот думал, — отвечать пришлось осторожно, чтобы не спугнуть чрезмерным воодушевлением. — Даже ВУЗы поглядел, есть варианты хорошие…
— Главное, чтобы государственные, Гош, чтобы с отсрочкой.
Тут мне стало ясно. Кристально ясно, настолько, что аж
зубы свело. Больше придурков из подворотни, исламистских террористов и внезапной онкологии мама боялась армии. Если в новостях мелькал очередной призыв, она выключала телевизор и принималась судорожно наводить порядок, швыряя вещи мимо их законных мест.
Причина скрывалась на верхней полке шкафа, прямо за стеклянной дверцей, обрамленная дешевой рамкой из ДСП. Если постараться, то на выцветшей фотографии можно было разглядеть вытянутое лицо, крупный подбородок, а главное улыбку — совсем мальчишескую, залихватскую, так умеет улыбаться только тот, кто видит будущее свое счастливым и безмятежным. Парня на фото звали Гошей, и был он не прав. Знал бы, что погибнет в 1988 на чужой, горячей земле, точно не улыбался бы.
С тем самым Гошей, в честь которого так хотела, но все-таки не решилась назвать меня мама, я познакомился на десятый день рождения. Мы подошли к шкафу, мама приоткрыла дверцу, встала на носочки и медленно сняла с полки тяжелую рамку. Я уставился на незнакомого парня, он уставился на меня. Ну, не на меня, конечно. Просто смотрел в кадр, без смущения, не переигрывая, не строя из себя ничего. Просто смотрел и улыбался. Хороший он был, наверное, даже красивый. В десять лет плохо представляешь себе красоту вообще, а мужскую особенно.
— Вот это Гоша Серебряников, сыночек, я давно хотела, чтобы ты на него посмотрел.
В детском мозгу очень просто выстраиваются логические связи. Если мама планировала показать мне какого-то дядю, если говорит о нем с придыханием, еще и день выбрала особенный, праздничный и большой — первый юбилей, как никак, то дядя этот не просто дядя.
— Это папа? — Я даже не пытался скрыть почтительный восторг.
А мама странно хмыкнула, оттолкнула меня локтем, скоренько вернула фото на место и захлопнула шкаф. Стекло в дверце жалобно звякнуло.
— Если бы, — бросила она, выходя из комнаты. — Но нет.
Это потом я узнал, что Гоша учился с ней на одном курсе, они не дружили даже, так,