Ферзь – одинокая фигура стр. 224
Постыдная, мерзкая слабость. К тому же, опасная. И ты застрелила его. Надежным автоматическим оружием пешек. В сравнении с судьбами других целей, в сравнении с твоим собственным детством, пуля в лицо – это было милосердие. Кстати, я знаю, куда ты дела пистолет: он в моем багажнике, в отделении для запаски. Ты рассчитывала, что менты арестуют нас с Мариной… Но вышло иначе, и ты подумала: а так даже лучше! Приятнее сделать это самой. Как разумный стратег, провела предварительный артобстрел: сеанс глубокого внушения с этим беднягой – и он послужил твоим первым снарядом.
Я кивнул в сторону Саши Мазура, тот злобно замычал сквозь кляп.
В горле пересохло от долгого монолога. Я налил два стакана воды, один подал Ольге.
– Я очень хорошо тебя понимаю, – сказал я ей без тени насмешки. – Представь: я знаю Марину тринадцать лет, но никогда не понимал ее так хорошо, как сейчас тебя. И потому не могу не вернуться к вопросу, с которого начал: что теперь? Положим, ты справишься с нами. Что будешь делать дальше? И главное – кем станешь? Почти всю свою жизнь ты оттачивала технику, лелеяла ненависть, строила и воплощала планы мести. А теперь – представь, что будет завтра. Месть свершена. Концы убраны. Уничтожены свидетели, соучастники, преследователи. Нет больше врагов. А цель в жизни осталась? Хоть какая-то?..
Я протянул руки к Ольге и осторожно подвернул горловину водолазки – так, чтобы ожог стал хорошо виден.
– И еще одно меня волнует: кто ты теперь? Ты была – пережитая боль и затаенная ненависть, и жажда мести. Ты была – память. Понимаешь… бензин – не взрывчатка, его легко поджечь так, чтобы самой не пострадать. Я уверен, ты намеренно позволила капле горючего попасть на тело – чтобы навсегда получить эту метку. То, что было в детстве, не просто твоя гордость, а больше – твоя идентичность. И что теперь? Ненависти нет – все объекты мертвы. Планов нет – выполнены. Заслуг нет – твои преступления припишут Черткову и мне. А память… видишь ли, в этой комнате собрались все люди на свете, кто знают о тебе хоть что-то. Говорят, ферзь – одинокая фигура. А ты – не ферзь, ты – исключение даже среди ферзей. Представь, каково тебе будет, когда не станет нас.
Я вынул из-за пояса пистолет. Отщелкнул обойму, показал, что в ней есть патроны, и положил оружие на стол возле Ольги. Затем взял сотовый, нашел номер следователя, и, не набирая его, протянул трубку Ольге.
– Вот два инструмента, которыми можно поставить точку. Примешь решение сама?
Она не могла ничего решить. Это виделось так же ясно, как бледность кожи и пелена на глазах. Сейчас Ольга не чувствовала ненависти, презрения, злобы… и не знала, как принять решение в такой ситуации. Исчезли цели и точки отсчета. Весь мир покрылся туманом.
– Помогу тебе, – сказал я. – Выбор в следующем. Рассказать историю – поделиться своей памятью – заявить о себе – существовать. Или: промолчать – скрыть – похоронить – остаться в тумане – одной.
Ольга сказала:
– Ты навестишь меня там… где я буду.
– Да.
Ольга набрала номер.
Давно перевалило за полночь, потому длинные гудки тянулись долго, долго. Потом она сказала в трубку:
– Меня зовут Ольга Микулинская. Я хочу признаться…
Домой
Прежде, чем приехала полиция, мы выпроводили Сашу Мазура. Никому из нас не хотелось объяснять ментам про гипноз и артподготовку. Марише не хватило сил провести контрвнушение, а я не умел этого. Ольга прошептала пленнику на ухо несколько фраз, и он одурело завертел головой:
– Где я?.. Кто вы?.. Что я здесь делаю?
– Идешь домой, – я вытолкал его из комнаты.
Приехала бригада, и был добрый час или два муторных расспросов, протоколов, подписей. Они увезли Ольгу, а мы с Мариной тут же завалились спать. Сил не было ни на чай, ни на «спокойной ночи».
А утром стало ясно, что Мариша все еще не в себе. Кое-как сползла с постели, натянула на себя что-то и тихо