Где правда, там и ложь стр. 3
прядь волос, и я заправила её за ухо. – В эти дни вообще узнаёшь много нового. Вы, к примеру, знали, что у урны есть ещё и наружная урна? Я могу вам показать, у меня в комнате стоит одна очень красивая.
– Ты живёшь далеко отсюда?
Ах, молодому человеку, кажется, интересно посмотреть на урну.
– Ну да, но не ожидайте чего-то особенного. Выглядит похоже на супницу, которую мои родители унаследовали от тётушки Эльфриды. Интересно, наружные урны разрабатывают специальные дизайнеры или это те же люди, которые проектируют супницы?
Мужчина просто смотрел на меня. Я не могла определить, что было в его взгляде, но лёгкое отвращение явно присутствовало. Я широко улыбнулась ему.
– Вы вообще меня не понимаете, верно? У меня язык заплетается, я знаю, я сама едва могу себя понять, но это ничего, даже как-то забавно, почти как будто я говорю по-польски, верно? Потому что я по-польски тоже могу. Холера, але ми ши щче ржыгачь.
– Где ты живёшь?
– Это был не адрес. Это по-польски означает: «Вот дерьмо, мне плохо». Вас это не интересует, верно? – Я показала на дверь дома Мими и Ронни. – Эт недалеко, но в данный момент мне кажется, что далеко.
Надо отдать мужчине должное – он повёл себя очень по-рыцарски. Одной рукой он ухватил меня за локоть, другую положил мне на талию и повёл меня по дорожке к дому. Я сконцентрировалась на своих ногах и увидела, что на мне по-прежнему домашние тапки.
– Ключ?
Ох. Вот дерьмо. Я забыла его в доме. Как и моё пальто.
– Я могу поспать на террасе, тогда мне не придётся никого будить, – сказала я, но этот тип уже позвонил в дверь. Два раза.
– Пускай твои родители увидят, что ты пьяна, – сказал он. – С тобой могло случиться неизвестно что. Пускай они об этом подумают.
– Тс-с-с, – сказала я. – Сколько, вы считаете, мне лет? Семнадцать?
– Самое большое, – ответил этот идиот. – Собственно, даже в шестнадцать пора знать, как вреден алкоголь.
Дверь открыл мой зять. При виде меня глаза его в ужасе расширились. При этом не я, а он был в одних пижамных штанах, едва прикрывавших довольно-таки волосатый живот. У меня тихо вырвалось: «Холера!».
За ним показалась Мими, которая спускалась с лестницы, завязывая пояс своего халата.
– Что случилось?
– Ничего! Мы просто собирались посмотреть на урну, – сказала я, отчётливо услышав, что это прозвучало как «Нчмпросморурну».
Мужчина по-прежнему крепко держал меня.
– Мне бы
хотелось знать, почему она так легко имеет доступ к алкоголю, – с упрёком сказал он Ронни. – Какой толк от закона защиты юношества и детства, если дети имеют дома свободный доступ к папиному винному подвалу?
– У нас было только бордо к ужину, – пробормотал Ронни. – Шато 1998… э-э-э, вы сказали, закон защиты юношества и детства?
Я захихикала, но, увидев бледное лицо Мими, замолчала. Остальные тоже смотрели довольно хмуро. Я, очевидно, была единственной, кто считал всё это забавным.
– Можете её отпустить. Мы о ней позаботимся, – сказала Мими. Её голос слегка дрожал.
– Не думаю, что она сможет