Генерал-адмирал стр. 341
в Трансваале деется? Хватит ли для меня золотишка? А то такими темпами и во всей Африке мало будет.
До Москвы я добрался в середине сентября. Здесь, слава богу, все шло своим чередом. Здание московского общежития Общества вспомоществования в получении образования сиротам и детям из бедных семей тоже уже достраивалось, но пока не было сдано. Задержка была хоть и неприятной — занятия-то уже начались, — однако не катастрофической. Более серьезной проблемой стало другое: четверо студентов третьего курса Императорского Московского технического училища были уличены в хранении революционной литературы и прокламаций. Один из них уже собрал вещи и покинул общежитие с гордо поднятой головой,
а трое третий день валялись в ногах у председателя Московского попечительского совета и прибывшего сюда по столь вопиющему случаю свежеизбранного председателя Союза сакмагонских дозоров России генерала Драгомирова. Его вызвали потому, что двое из этих четверых оказались мастерами одного из московских Сакмагонских дозоров.
Я тихонько проскользнул в комнату Дозоров, оборудованную в общежитии, как раз в тот момент, когда он разговаривал с двумя ребятами, и, сделав жест, чтобы не отвлекался, присел в сторонке.
— Ой, не знаю, парень, чем тебе и помочь, — покачал головой Драгомиров. — Тебе голова на что дадена — думать или кашу в нее метать? Ведь сам же обязательство подписывал.
Сидящий прямо перед ним студент тяжело всхлипнул:
— Господин генерал, у моей матери шестеро по лавкам. Я — старший. Как отец помер, так с хлеба на воду перебиваемся. Я ж с пяти лет в услужении, с девяти мешки на пристани таскал. Одна надежда была, что я в люди выбьюсь и сестрам помогу приданое справить. А то ж по миру пойдут. Нету у нас ничего. Совсем… — Голос у парня сорвался.
Драгомиров, побагровев, бросил на меня отчаянный взгляд. Я поднялся и подошел к ребятам:
— А чем вас эти книжки-то заинтересовали? Ну, которые про революцию.
Ребята, обнаружив рядом с собой великого князя, растерянно вскочили. Я успокаивающе махнул рукой — сидите, мол, — и присел сам.
— Ну так чем?
Студенты переглянулись, я усмехнулся:
— Ребята, мне ж от вас правду услышать надо, а не приятные слова. Вы как, правду-то сказать способны или вилять примитесь?
Они снова переглянулись, а потом тот, который разговаривал с Драгомировым, опустил голову и тихо произнес:
— Просто там все как про меня написано было. Про нищету нашу, про то, как мать кровью харкать стала, и про соседа-ирода, который ей за работу от зари до зари гроши платил. И что из-за таких, как он, мы в нищете и живем.
Я понимающе кивнул:
— Значит, там о несправедливости вся правда написана?
— Да… — глухо сказал он и сгорбился, потеряв всякую надежду.
Я наклонился вперед, поднял его подбородок, заглянул в глаза:
— Понимаешь, в чем дело… несправедливости вокруг нас много. Это точно. Вот только никто и никогда совсем ее устранить не смог. Даже те, кто пытался. — Я на мгновение задумался. — Есть на севере Италии богатый город Флоренция. Он и сейчас поражает воображение роскошью и убранством, а в то время, про которое я тебе хочу рассказать, все его роскошные соборы, мосты и дворцы только-только строились и потому сияли свежей позолотой и отполированным мрамором. Люди в этом городе жили разные. Одни ставили себе