Библиотека

Гибель Осипа Мандельштама стр. 28

Размер шрифта
-
+
Тема

случился приступ стенокардии. Вызвали «скорую». Потом, позже, из подмосковных прибежищ, из Калинин­ской области — отовсюду, где поэт находил себе временный приют, он наезжал в Москву и пы­тался попасть на прием к Ставскому.

Да, не принял. Но ведь и не отмахнулся, в конце концов. Ставский адресовал Мандель­штама своему заместителю Лахути. Тот, привет­ливый и внимательный, старался хоть что-то сде­лать для опального поэта, даже оформил ему командировку от Союза на Беломорканал, умо­ляя написать хоть какой-нибудь стишок про вели­кую стройку. Лахути хотел организовать творчес­кий вечер поэта. Подключился вроде бы и Став­ский, но, видимо, это оказалось выше его власти.

Осип Эмильевич и сам понимал небеспредель­ность писательской власти и ничего утешитель­ного не ждал. Еще давно, в июне 1937-го, он писал:

«Уважаемый тов. Ставский!

Вынужден вам сообщить, что на запрос о моем здоровье вы получили от аппарата Литфонда неверные сведения. Эти сведения резко противо­речат письменным справкам пяти врачей от Лит­фонда и районной городской амбулатории.

Прилагаю подлинные документы и ставлю вопрос: хочу жить и работать; стоит ли сделать минимум реального для моего восстановления?

Если не теперь — то когда?»

Минули лето, осень, зима.

Владимир Петрович вдруг принял Мандель­штама — теперь, на пороге весны 1938-го. Он предложил поэту две путевки в дом отдыха «Саматиха» на целых два месяца. «Отсидитесь,— сказал Ставский,— пока не решится вопрос с работой». Милость судьбы! Первая удача за всю московскую жизнь. Не потому ли Ставский и не принимал поэта, что испытывал нелов­кость, ведь ничего реального предложить преж­де не мог?

Фадеева эта новость почему-то расстроила.

— Путевки?.. Куда?.. Кто дал?.. Где это?.. Почему не в писательский дом?

…Это были едва ли не лучшие их дни. Они сами выбрали время отъезда. На станции Черусти, за Шатурой, их, как господ, ждали роз­вальни с овчиной, лошадки повезли их по скри­пучему снегу в двадцатипятиверстный путь. Оказалось, что главврач был предупрежден о приезде, ему велено было создать все условия для отдыха поэта, и он закрыл избу-читальню, чтобы поселить туда прибывших — отдельно от всех, в полном уединении. Главврачу несколько раз звонили из Союза писателей и спрашивали, как поживает Мандельштам.

«Март стоял холодный, и мы слышали, как в лесу трещат сосны. Лежал глубокий снег, и мы первое время ходили на лыжах».

Теперь с Союзом писателей, с именем Ставского поэт связывает твердые надежды. Из письма Кузину 10 марта:

«Дорогой Борис Сергеевич!

Вчера я схватил бубен из реквизита Дома отдыха и, потрясая им и бия в него, плясал у себя в комнате: так на меня повлияла новая обста­новка. <…> В старой русской бане сосновая ванна.

Глушь такая, что хочется определить широ­ту и долготу.

<…> Значит от меня чего-то доброго ждут, ве­рят в меня. Этим я смущен и обрадован. Ставскому я говорил, что буду бороться в поэзии за музыку зиждущую. Во мне небывалое дове­рие ко всем подлинным участникам нашей жиз­ни и волна встречного доверия идет ко мне. Впереди еще очень много корявости и нелепо­сти,— но ничего, ничего, не страшно!»

Весь день 1 мая в доме отдыха шла гульба.

«В ту ночь мне приснились иконы. Сон не к добру. Я проснулась в слезах и разбудила О. М. «Чего теперь бояться,— сказал он.— Все плохое уже позади…»
Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.