Библиотека

Гибель Осипа Мандельштама стр. 44

Размер шрифта
-
+
Тема

не по причине щедрости, Ман­дельштам просто не ел теперь, а клевал, как воробей. Силы оставляли поэта, Иван Никитич стал приносить ему еду на нары. Пищу у дверей раздавала хозобслуга — из блатных. «На меня и на соседа»,— просил Ковалев. «Живой?»— спрашивали раздатчики. Случалось, заключен­ные придерживали на нарах мертвого и получали на него еду. «Живой? Эй, ты, подними ну-ка го­лову!» Мандельштам слабо приподнимал: «Про­шу вас, пожалуйста…»

Пару раз Мандельштам с усилием встал, вышел на уборку. Но ни лопаты, ни метлы ему не досталось, и он сидел на каменистой земле.

Тогда же, с середины ноября, у Осипа Эмильевича начало дергаться левое веко. И ког­да поэт читал стихи, и когда говорил и даже просто спрашивал о чем-то, при малейшем на­пряжении, он как будто подмигивал собеседнику. Молчит — вроде ничего.

На лагерь обрушилось бедствие — вши. Они буквально загрызли грязных, изможденных лю­дей. Заключенные изодрали себя. Этот кошмар Моисеенко вспоминает как один из самых тя­желых за все долгие годы тюрем и лагерей — несметные полчища вшей.

— Белые, здоровые, длинные! Сравнить не с чем. Звери!

Начался сыпной тиф.

2 декабря после завтрака Норонович объ­явил: «В лагере — карантин. Наш барак уже за­крыт. Нам велено каждое утро проводить борь­бу со вшами».— «Как бороться?»— «Снимайте белье и давите. Кто откажется — останется без пайки».

— И вот каждое утро раздеваемся, садимся. Я в трусах, Осип Эмильевич в белых байко­вых кальсонах — тощий, бледнокожий, морщи­нистый. Сидит, щелкает, как все. А руки потом и не мыли, воды же и попить не хватало. И белье снова то же, грязное, как корка, надеваем. Белье не стирали ни разу. Запотеешь — рубаш­ка, как клеенка. Сидим, щелкаем, треск стоит. Назавтра опять они появляются, такие же боль­шие, белые и страшные. Осип Эмильевич давит и сокрушается: «Тьфу, придумали. Их не пере­ловишь».

До 20 декабря Мандельштам с трудом, но еще поднимался. В изолированном от мира ти­фозном бараке у него оставалось два-три собесед­ника. Ближе других артист Смоленского драмтеатра, который выходил на середину барака, к печке, и громко читал сцены из Бориса Году­нова, «Записки сумасшедшего» Гоголя, стихи Надсона. Мандельштам вяло сползал с нар и слу­шал внизу со всеми. Моисеенко долго вспоми­нал фамилию актера, скрасившего последние не­дели жизни Мандельштама.

— Забыл…

* * *

Лежали вместе — тифозные больные и здо­ровые. Каждый день кого-то выносили — либо в маленькую больничку в зоне, либо в морг, что одно и то же, потому что из больнички никто не возвращался. Собственно говоря, это был, скорее, санпункт — утепленная палатка на десяток мест. Деревянный пол, печка-буржуйка. Ни уколов, ни лекарств, хозбригада за ширмой играла в карты или домино. Никто больных не лечил, их просто изолировали. Если голова двигается, сестра приносит еду. Рядом — морг, тоже палатка, только другая — ветер ее колышет, деревянные доски набросаны — земля видна. Ла­герная больница, ненамного больше, находилась в зоне уголовников и попасть в нее было невоз­можно.

Норонович предложил Мандельштаму:

— Может, вас на первый ярус перевести?

— Нет, спасибо, мне там хорошо.

Конечно, подняться с нижних нар можно и без помощи Ковалева, внизу и посидеть удобно. Но внизу — сквозняк, а наверху — потеплее, но­ги под себя, снизу и

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.