Библиотека

Гибель Осипа Мандельштама стр. 50

Размер шрифта
-
+
Тема
был положен в стационар, находился в лагерной больнице под присмотром врачей, там и скон­чался на другой день. «Причина смерти: пара­лич сердца а/к склероз».

«Труп дактилоскопирован 27/XII» — тоже ложь. Он валялся бесхозным, невостребованным четыре дня — на свалке трупов.

Тело не вскрывали,— было не до этого, не успевали.

Но почему же фельдшерица, спрашиваю я Моисеенко, зеркальце протирала и опять ко рту подставляла? Запотевало?

— Кто ее знает. Мы же растерянные были…

— А бывало, что обреченных, но еще живых в морг отвозили?

— Ну… я же вам рассказывал…

Да нет, мертвый он был, конечно. Конечно, умер. Почти конечно…

* * *

Из «Четвертой прозы» Мандельштама:

«На таком-то году моей жизни бородатые взрослые мужчины в рогатых меховых шапках занесли надо мной кремневый нож. <…>

И все было страшно, как в младенческом сне. <…> — на середине жизненной дороги я был остановлен в дремучем советском лесу разбой­никами, которые назвались моими судьями. <…>

Первый и единственный раз в жизни я пона­добился литературе, и она меня мяла, лапала и тискала, и все было страшно, как в младен­ческом сне».

«У меня нет рукописей, нет записных книжек, нет архивов. <…> Я один в России работаю с голосу <…>».

«Я китаец, никто меня не понимает. Хал­ды-балды!»

«<…> Что это я все не так делаю. <…> Оттого-то мне и годы впрок не идут — другие с каждым днем все почтеннее, а я наоборот — обратное течение времени.

Я виноват. Двух мнений здесь быть не может. Из виновности не вылезаю. В неоплатности живу. Изворачиванием спасаюсь. Долго ли мне еще из­ворачиваться?

<…> Меня принимают за кого-то другого. Удостоверить нету сил. <…>

Как стальными кондукторскими щипцами, я весь изрешечен и проштемпелеван собственной фамилией. Когда меня называют по имени-отче­ству, я каждый раз вздрагиваю — никак не могу привыкнуть — какая честь!

<…> И все им мало, все им мало… С собачьей нежностью глядят на меня глаза писателей рус­ских и умоляют: подохни! Откуда же эта лакей­ская злоба, это холуйское презрение к имени моему?»

Еще из прозы Мандельштама — маленького бесхозного отрывка неизвестных лет: «…Про­образом исторического события — в природе слу­жит гроза. Прообразом же отсутствия событий можно считать движение часовой стрелки по ци­ферблату».

В Чердыни, где ему мерещились грубые муж­ские голоса, поносящие его отборной бранью, упрекающие в том, что он сгубил столько людей, прочитав им свои стихи,— голос называл имена им погубленных, как подсудимых; в Чердыни, где он искал труп Ахматовой в оврагах; там, в Чердыни, он смотрел на большие стенные часы и ждал расправы. Приход убийц он назна­чал на какой-нибудь час и в страхе ждал их: се­годня — в шесть вечера… Наденька потихоньку переводила стрелки: «Смотри <…> уже четверть восьмого»…

Обман удавался, «смерть» отступала, страхи проходили.

…Если бы Дантес и Мартынов промахнулись. Если бы в роковой час смятения и одиночества возле Есенина оказались люди. Если бы жен­щина, оказавшаяся возле Маяковского, сказала в тот момент безоглядно: «Да». Если бы. Почти всегда выстраивается запоздалое, наивное — ес­ли бы.

Конечно, если бы. В тот полдень, 27 декабря 1938 года, просто некому было перевести стрелку часов. На час, на два, на пару веков.

Смерть была не романтической, не мучитель­но-жестокой,

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.