Гибель Осипа Мандельштама стр. 83
ему командировку от Союза на Беломорканал, умоляя написать хоть какой-нибудь стишок про великую стройку. Лахути хотел организовать творческий вечер поэта. Подключился вроде бы и Ставский, но, видимо, это оказалось выше его власти.
Осип Эмильевич и сам понимал небеспредельность писательской власти и ничего утешительного не ждал. Еще давно, в июне 1937-го, он писал:
«Уважаемый тов. Ставский!
Вынужден вам сообщить, что на запрос о моем здоровье вы получили от аппарата Литфонда неверные сведения. Эти сведения резко противоречат письменным справкам пяти врачей от Литфонда и районной городской амбулатории.
Прилагаю подлинные документы и ставлю вопрос: хочу жить и работать; стоит ли сделать минимум реального для моего восстановления?
Если не теперь — то когда?»
Минули лето, осень, зима.
Владимир Петрович вдруг принял Мандельштама — теперь, на пороге весны 1938-го. Он предложил поэту две путевки в дом отдыха «Саматиха» на целых два месяца. «Отсидитесь,— сказал Ставский,— пока не решится вопрос с работой». Милость судьбы! Первая удача за всю московскую жизнь. Не потому ли Ставский и не принимал поэта, что испытывал неловкость, ведь ничего реального предложить прежде не мог?
Фадеева эта новость почему-то расстроила.
— Путевки?.. Куда?.. Кто дал?.. Где это?.. Почему не в писательский дом?
…Это были едва ли не лучшие их дни. Они сами выбрали время отъезда. На станции Черусти, за Шатурой, их, как господ, ждали розвальни с овчиной, лошадки повезли их по скрипучему снегу в двадцатипятиверстный путь. Оказалось, что главврач был предупрежден о приезде, ему велено было создать все условия для отдыха поэта, и он закрыл избу-читальню, чтобы поселить туда прибывших — отдельно от всех, в полном уединении. Главврачу несколько раз звонили из Союза писателей и спрашивали, как поживает Мандельштам.
«Март стоял холодный, и мы слышали, как в лесу трещат сосны. Лежал глубокий снег, и мы первое время ходили на лыжах».Теперь с Союзом писателей, с именем Ставского поэт связывает твердые надежды. Из письма Кузину 10 марта:
«Дорогой Борис Сергеевич!
Вчера я схватил бубен из реквизита Дома отдыха и, потрясая им и бия в него, плясал у себя в комнате: так на меня повлияла новая обстановка. <…> В старой русской бане сосновая ванна.
Глушь такая, что хочется определить широту и долготу.
<…> Значит от меня чего-то доброго ждут, верят в меня. Этим я смущен и обрадован. Ставскому я говорил, что буду бороться в поэзии за музыку зиждущую. Во мне небывалое доверие ко всем подлинным участникам нашей жизни и волна встречного доверия идет ко мне. Впереди еще очень много корявости и нелепости,— но ничего, ничего, не страшно!»
Весь день 1 мая в доме отдыха шла гульба.
«В ту ночь мне приснились иконы. Сон не к добру. Я проснулась в слезах и разбудила О. М. «Чего теперь бояться,— сказал он.— Все плохое уже позади…» И мы снова заснули…»Под утро кто-то тихо постучал в дверь. Осип Эмильевич пошел отворять. Вошли двое военных и главврач.
Он одевался, а она в растерянности сидела на кровати. Очнувшись, стала собирать ему вещи. «Что даете так много вещей,— по-домашнему, мягко сказал военный,— думаете, он долго у нас пробудет? Спросят и выпустят…» Военный был миролюбив, однако проводить арестованного до Черустей не разрешил: