Библиотека

Гибель Осипа Мандельштама стр. 98

Размер шрифта
-
+
Тема

на память не заучат, ну что вы! От родных — что вы! Но Осип Эмильевич ни от кого ничего не получал.

«Из лагеря я получила письмо — одно-един­ственное — и это тоже считалось большой уда­чей: ведь я узнала, где находится О. М. Немед­ленно я выслала посылку, и она вернулась ко мне „за смертью адресата"».* * *

Мне трудно объяснить Моисеенко простые вещи. Почему, если поэт хороший, советская власть не давала ему жилье и он скитался? Почему не печатали, если хороший? А раз не печатали, то на какие средства он жил и как стал знаменитым?

— Почему я такого поэта не знаю? Многих знаю, а его нет, но я ему об этом не сказал. И Ковалев, добрая душа, делал вид, что слу­шает его стихи. Люди в бараке менялись — уходили, уносили… Многие даже и имени его не знали: жалкий старик, и все. Его стихи хоть немножко продавали?

— Немножко.

— Хоть бы томик где купить, познако­миться.

— В Америке четыре тома издали. Дав­но уже.

— Значит, его считают большим поэтом?

— Да-а!

— Но тогда он должен быть популярным. Мы же, народ, должны знать своего поэта.

— Должны. Он будет популярным. Но не скоро.

— Плохо. Плохо. Все было растоптано, все. Погиб как мученик. Свалили ночью в телегу, в кучу, и увезли. Я никогда не думал, что будут отмечать его столетие, что ко мне из Москвы приедут, и я буду публично вспоминать все это. А что напечатано-то? Хоть что-то мне прочтите.

Я не знаю, что выбрать,— попроще, чтоб не разочаровать.

О небо, небо, ты мне будешь сниться!Не может быть, чтоб ты совсем ослепло,И день сгорел, как белая страница:Немного дыма и немного пепла!

Моисеенко сидит степенно, руки на коленях, как мастеровой.

— Ну, что ж, ну, что ж…

* * *

Звездные, не без надежды, мерцающие ве­чера сменяли уничтожающе-зловонные утра. Наружная уборная представляла огромную яму на четыре барака, т. е. почти на полторы тысячи человек, поперек нее — длинные доски в три ряда, свешивались открыто в затылок друг дру­гу. Ранним утром, раз в три дня, приезжали золотари в белых жестких брезентовых спецов­ках, на низких телегах стояли бочки, обоз — три-четыре лошади. Черпали, расплескивая, за­гружали, увозили, как раз мимо 11-го барака, рейса по два-три. Все вокруг оставалось забрыз­ганным, запах въедался невыносимый, санитар­ная бригада так же неряшливо разбрасывала хлорку.

Несколько раз к порогу наметал снег. Ман­дельштам мерз. Он стелил на нары короткое обтертое пальтишко с хлястиком и укрывал­ся кожаным, сбереженным, под голову — пид­жачок.

С середины ноября Мандельштам стал сда­вать. Он уже отливал баланду Ковалеву:

— Давай мисочку.

— Что вы, Осип Эмильевич, ешьте сами.

— Я тебе сказал — ставь.

Ковалев вначале стыдился, а потом брал. Уже и от драгоценной пайки отщипывал он Ко­валеву. Конечно, не по причине щедрости, Ман­дельштам просто не ел теперь, а клевал, как воробей. Силы оставляли поэта, Иван Никитич стал приносить ему еду на нары. Пищу у дверей раздавала хозобслуга — из блатных. «На меня и на соседа»,— просил Ковалев. «Живой?»— спрашивали раздатчики. Случалось, заключен­ные придерживали на нарах мертвого и получали на него еду. «Живой? Эй, ты, подними ну-ка го­лову!» Мандельштам слабо приподнимал:

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.