Гибель Петрограда стр. 128
ними как-то в сторону, огляделся кругом, товарищей крикнул, а их нет, как нет, будто в воду канули. А немцы наседают, проклятые. Огрызнулся, бросил пику и давай крестить направо и налево. Шашкой сподручнее будет. Помоги только Господи. Но ловко дерутся нехристи, как ни ударить, все по шашке, даже шашка зазубрилась, затупилась. Да тут еще день жаркий, в пот всего бросило, а биться надо, не в плен же сдаваться? Несладко казаку в плену у немцев. Собрал все силы Митрич, на хитрость пустился, коня передернул, будто удирать вздумал, да обернулся вдруг и что было духу хватил шашкой одного улана. Скатился улан на землю. «И не пикнул даже», — пожалел его Митрич, да некогда жалеть было, сам вдруг почувствовал, что съездили шашкой по уху и ухо снесли. Обернулся он, вывернулся назад, да чуть ли не на офицера ихнего, даже ногой за его шпору задел… а офицер как сокол налетает, шашкой вертит, в спину попасть норовит. Взвыл от обиды казак, уж очень досадно стало, молокосос, а на казака лезет, да бьет куда не разбирает, винтовку испортил, проклятый… «Смотри, черт!..» — выругался хорунжий и хлестнул немца по каске. Пошатнулся офицер, но не упал, а лихим выпадом вышиб у Митрича «дедову» шашку. Но не растерялся казак, приподнялся на
седле, уперся ногами в стремена, размахнулся да кулаком в офицерские зубы. Да так вдарил, что все маклышки на пальцах сбил, а потом его же шашкой с ним покончил. Слава Тебе Господи, один только остался, а тот как увидел, что дело плохо, пришпорил коня своего и к лесу. Хорунжий за ним. «А этого живьем возьму», — подумал он и через минуту поравнялся с офицером, а как только поравнялся, первым делом шашку вышиб, потом сгреб офицера в охапку и вместе с ним с седла долой… возились долго, в крови выпачкались, раны разбередили… «Не уйдешь, — хрипел Митрич и схватил офицера за горло, — не уйдешь, собака, зад… д…ду…шу». Когда же офицер задыхаться начал и приутих немного, связал его хорунжий и, отойдя в сторону, вынул кисет и закурил…
Слева послышался топот, то пять человек казаков, поддерживая раненого товарища, подъезжали к Митричу.
«И тебе маменька и тятенька ниской поклон от сына вашего Митрия Тимофеевича, и брату моему Федосу и Григорию, крестнице Стеше и Петру Афанасьевичу и Кузьме Ивановичу и Дарье и племянникам дорогим Евстигнею Семеновичу, Фоме Семеновичу, Кириллу Семеновичу и Тарасу Семеновичу с детками вашими Поле и Микише, всем им по нискому поклону. Сичас немца били, почитай нас восемь, а ихних двадцать восемь человек. Кавалерия царя ихняго. Абмундировка красная, золоченая, каски во какие с загибом, чтобы значит голову не пробить, а драться, где уж им супротив нашего брата. Мелюзга. Я двоих уложил да офицера ихняго в сотню привел, за что Егория имею. Может и привидеться увидеться, а картошку не копайте, своей хватит, а если у Сеньки глазок не прошел, пусть примочкой чаще прикладывают. А Матрене скажите, что убили ее Евсеича, в одном бою со мной был. Затем прощайте.
Сын ваш Митрий Коромыслов».
Спал хутор. Молочно-призрачные блики ползли по берегу тихого Дона. Выстроившись, прикрывшись кудрями вишен, свечами тополей-великанов, тихо мерещили казачьи мазанки. У реки в камышах что-то шелестело…
«Евсеич — милый,