Гибель Петрограда стр. 83
в парке. Я целый день думал о том, как бы мне отсюда выбраться через тот подземный ход, которым меня провела сюда молодая графиня. Я спросил однажды, когда она пришла, насколько выполним мой план.
— Это невозможно!.. — сказала она, чуть-чуть нахмурившись, как будто немного недовольная. — В парке постоянно ходит много австрийских солдат. Вдобавок, вам придется выйти через склеп, а как раз напротив выхода стоит часовой…
После некоторого молчания она прибавила:
— Разве вам так тяжело здесь?.. Разве вам так хочется уйти от меня?.. — И, как будто спохватившись, что выдала что-то, она кратко оборвала:
— Во всяком случае, теперь это невозможно. Ждите и будьте терпеливы. Когда настанет время, я сама помогу вам освободиться.
И я ждал терпеливо… Как это ни странно, мысль об освобождении постепенно потухала в моей душе. Я даже, наоборот, в глубине души был рад, что там перед склепом стоит австрийский часовой и я не могу выбраться отсюда. Я вспоминал укоризненный взгляд молодой графини, когда она спрашивала, почему мне так хочется уйти отсюда — и какие-то неясные, смутные, но сладкие мечты, точно призрачный пряный туман, окутывали мое сознание.
По целым дням лежал я на небольшой кушетке, погруженный в эти мечты… Я потерял счет дням, которые текли однообразно, без каких-либо перемен… Я думал только о ночах. Я ждал, но не освобождения… Я ждал, когда начнет алеть полоска заката, видимая через окно…
Было ли это начало любви?.. Может быть… Да, это не могло быть иначе.
Перенесенный так неожиданно из суровой обстановки войны со всеми ее ужасами, постоянной тревогой, голодом, холодин, в эту девичью спальню, где все было так изящно и красиво, я как-то потерял связь с действительностью. Постепенно рев снарядов, лязг окровавленного железа, стоны раненых — все это ушло назад, куда-то далеко в нереальное, стало казаться каким-то сном… Я не думал больше ни об австрийцах, ни о своих… Не рассуждал мысленно о том, скоро ли перейдут
наши в наступление и с какой стороны им легче всего овладеть замком.
Я думал только о ней.
Все это было так странно, так непонятно. А она была так ослепительно хороша…
Ее заботливость обо мне была так удивительно нежна… И в этой нежности я стал чувствовать все чаще и чаще, все ясней помимо милосердия к раненому что-то другое… Как будто каждым своим словом, каждым поступком она хотела дать мне понять что-то, о чем я не смел догадываться. И каждый раз, когда она уходила, я задавал себе вопрос, который задать ей самой не решался: «Неужели эта девушка меня любит?..»
И вот однажды мы объяснились.
Однажды она, перевязав мою рану, сказала, облегченно вздохнув:
— Ну вот, вы теперь уже совсем поправились. Рана зажила.
— Теперь остается только поблагодарить вас…
Я взял ее за руку. Затем я долго говорил ей о своей благодарности и о ее необъяснимой доброте.
Она молчала. Потом тихо засмеялась.
— Необъяснимой… — повторила она, наклонившись ко мне ниже, чем обыкновенно, и глядя мне прямо в глаза. — Необъяснимой…
Она опять засмеялась, но как-то иначе, как-то странно… В этом смехе дрожало что-то не то жадное, не то безумное… и я почему-то вспоминал тот тихий смешок, который мне почудился тогда, у склепа, когда она в первый раз