Гимн Лейбовичу (С иллюстрациями) стр. 486
это будет нехорошо. Отправьте ее в утиль. Ну зачем, во имя всего святого, аббат Баумаус — да будет благословенна его душа — приобрел это дурацкое устройство?
— Знаете, домине, говорят, будто ваш предшественник был любителем всяческих безделушек, а эта штука позволяла писать письма на языках, которых сам не знаешь.
— Да неужто? Вы имеете в виду, что должна бы писать. Эта штучка… послушайте, братец, они заявляют, будто она мыслит. Мышление заключает в себе рациональные принципы, заключает в себе душу. Может ли в основу «мыслящей машины», сделанной человеком, быть положен принцип рациональной души? А? Это здорово отдает анимизмом. Но приходится им верить. И знаете почему?
— Да, отец мой?
— Ничто не может быть настолько порочным без преднамеренности! Она знает, что такое добро и зло, говорю я вам, и она выбрала последнее. Прекратите хихикать, слышите, вы! Здесь нет ничего смешного. Это даже не анимизм. Ведь говорят же о поведении растений, не правда ли? Душа растений, душа животных, затем рациональная человеческая душа — и все это перечисляется для того, чтобы выразить принципы ангельской сути, освобожденной от телесной оболочки. Но откуда нам известно, что этим все и кончается? Растительная, животная, рациональная… а какая еще? Вот такая, иже еси в этой штуке. Совсем пропащая. Уберите ее отсюда… Но сначала я отправлю радиограмму в Рим.
— Я могу идти, преподобный отец?
— Вы говорите на алегенеанском?
— Нет.
— И я нет, а кардинал Хофстраф не говорит на юго-западном.
— Почему бы тогда не использовать латынь?
— Какую? Латынь вульгаты или современную? Я не полагаюсь на свой англо-латинский, а если б и полагался, то кардинал, вероятно, не может положиться на свой.
Он хмуро посмотрел на корпус стенографического робота.
Брат Патрик тоже нахмурился, затем шагнул к контейнерам и начал внимательно разглядывать мешанину сверхминиатюрных деталей.
— Мыши там нет, — заверил его аббат.
— А что это за маленькие кнопки?
— Не трогайте! — завопил аббат Зерчи, увидев, как секретарь из любопытства взялся за одну из нескольких десятков ручек с лимбами, расположенных на внутренней панели. Эти ручки располагались ровными рядами в прямоугольной коробке, на крышке которой — аббат снял ее и положил рядом — была предупредительная надпись: «Регулировать только на заводе».
— Вы не сдвинули ручку? — спросил он, направляясь к Патрику.
— Я мог слегка покачнуть ее, но уверен, что она стоит в том же положении, что и раньше.
Зерчи показал ему предупреждающую надпись на крышке.
— О! — сказал Патрик, и они оба вытаращили глаза.
— Сбоит, в основном, пунктуация, преподобный отец?
— Да, и еще блуждающие заглавные буквы, и путаница в словах.
Они в глубоком
молчании созерцали разные загогулины, завитки, клинья и прочие непонятные штуковины.
— Слышали ли вы когда-нибудь о преподобном Франциске из Юты? — спросил наконец аббат.
— Что-то не припоминаю это имя, домине. А что?
— Я надеюсь, что он как раз сейчас молится за нас, хотя я не помню, чтобы он был канонизирован. Ладно, давайте попробуем повернуть чуть-чуть вот эту штучку.
— Брат Джошуа был инженером по какой-то специальности. Я не помню по какой именно. Но он бывал в космосе и должен хоть немного разбираться в компьютерах.
— Я уже вызывал его, но он боится даже прикоснуться к нему. Послушайте, может быть, стоит…
Патрик осторожно попятился.
— Извините меня,