Гимн Лейбовицу стр. 45
оказались в ловушке. Одному Богу известно, почему дверь не спроектировали так, чтобы она открывалась внутрь.
– Женщина во внешней камере… Эмили Лейбовиц?
Агуэрра улыбнулся.
– Сможем ли мы это доказать? Пока не знаю. Да, я верю, что это она, верю – но, возможно, что я слишком полагаюсь на свои надежды. Посмотрим, что нам удастся найти. У другой стороны есть свидетель, так что мне нельзя спешить с выводами.
Агуэрру разочаровал рассказ Фрэнсиса, однако монсеньор оставался довольно дружелюбным. Он провел десять дней на раскопках, а затем отбыл в Новый Рим, оставив на месте двух своих помощников, чтобы те руководили дальнейшими работами. В день отъезда он зашел в скрипторий к брату Фрэнсису.
– Говорят, что ты работал над документом, прославляющим найденные тобой Реликвии, – сказал постулатор. – Я бы очень хотел его увидеть.
Монах запротестовал – мол, это всего лишь пустяк, – но сразу пошел за документом, причем с таким рвением, что его руки, разворачивавшие пергамент, дрожали. С радостью он заметил, что за происходящим наблюдает нервно хмурящийся брат Джерис.
Монсеньор долго разглядывал документ.
– Прекрасно! – наконец воскликнул он. – Восхитительный цвет! Грандиозно. Закончи работу, брат, закончи работу!
Брат Фрэнсис с улыбкой посмотрел на брата Джериса.
Главный переписчик быстро отвернулся, его шея побагровела. На следующий день Фрэнсис распаковал перья, краски и сусальное золото и продолжил работу над иллюстрированным чертежом.
9Через несколько месяцев после отъезда монсеньора Агуэрры в аббатство из Нового Рима прибыл второй караван ослов – с полным комплектом писцов и вооруженной охраны для защиты от разбойников, мутантов-маньяков и драконов – которые, по слухам, все-таки существовали. На этот раз экспедицию возглавлял монсеньор с рожками и острыми клыками; он объявил, что ему поручено противостоять канонизации блаженного Лейбовица, и что он будет расследовать истеричные слухи, которые просочились из аббатства и, к несчастью, достигли даже врат Нового Рима. Монсеньор намекнул, что он даже собирается возложить на кого-то ответственность за их распространение. Он ясно дал понять, что – в отличие от предыдущего гостя – не потерпит никакой романтической чепухи.
Аббат вежливо приветствовал его и предложил ему железную кровать в келье с окнами на юг – извинившись за то, что в гостевых комнатах недавно жили больные оспой. Монсеньору прислуживали его люди, и он ел кашу и травы вместе с монахами в трапезной – по словам брата-охотника, перепела и земляные кукушки непостижимым образом куда-то исчезли.
На этот раз аббат не стал предупреждать Фрэнсиса о том, что тому не следует излишне напрягать воображение. Пусть проявит его, если посмеет. Advocatus diaboli, возможно, сразу не поверит даже правде – а сначала устроит ей хорошую трепку и вложит персты в
ее раны.
– Насколько я понимаю, тебе свойственно падать в обморок, – сказал монсеньор Флоут, когда остался наедине с братом Фрэнсисом и устремил на него то, что брат Фрэнсис принял за злобный взгляд. – Скажи, в твоей родне были случаи эпилепсии? Безумия? Мутаций нервной системы?
– Нет, ваше сиятельство.
– Я – не «сиятельство», – отрезал священник. – Итак, сейчас мы вытянем из тебя правду. Достаточно небольшой процедуры – казалось, говорил его тон. Постараемся обойтись крошечной ампутацией.
– Тебе известно, что документы можно искусственно состарить? – сурово спросил он.
Брат Фрэнсис про то и не слыхивал.
– Ты понимаешь, что имени «Эмили» в найденных тобой бумагах нет?
– Ой, но это… – Фрэнсис умолк, внезапно