Гиперборейская чума стр. 4
голова у него не своя, и эта страшная голова пытается заглянуть в рюкзак. Агафонкин решил, что очнулся слишком рано, и снова закрыл глаза, не забывая, однако, прислушиваться к голосу молвы.
– «Неотложку» вызовите!
– Он же задохнется!
– Всех бы их туда…
– Все-таки маленькие головы у ментов делают…
– Это еще кострючок! Вот белуги на Каспии…
– Он что там, наркоту ищет?
Когда Агафонкин услышал дикий хохот, то рассудил, что настало время приходить в себя. На воительницу уже надели наручники, а какой-то усатый доброхот из толпы швейцарским офицерским ножом одним молниеносным движением с хрустом разрезал пасть осетру. Наконец голова Ситяева с мерзким чмокающим звуком вышла на свободу.
– Ну и рожа у тебя, лейтенант! – сказал доброхот, вытирая нож об рюкзак.
Ситяев некоторое время хватал ртом воздух, потом закашлялся. Голова его была вся покрыта кровавой слизью.
– Ну, сука, – сипло сказал он. – Ну, все!
– А где сапог-то? – спохватился Кирдяшкин.
Действительно, Джеймс Куку не стал дожидаться развития событий, а, прихватив неосмотрительно поставленный на пол кейс доброхота-освободителя, тихо-тихо смылся.
Как ни странно, доброхот не стал поднимать шум и тоже растворился в негустой толпе.
Когда пленницу повлекли в дежурку, сержант Агафонкин, как бы стыдясь своего неучастия в схватке, принялся разгонять народ, причем исключительно жестами, и, видя выражение его лица, люди повиновались безоговорочно.
Потом он сходил в вестибюль к аптечному киоску (идти пришлось далеко, поскольку тот киоск, что напротив поста милиции, не работал сегодня), взял упаковку анальгина и тюбик гепариновой мази. Слухи в сильно искаженном виде уже докатились до периферии, поэтому киоскерша долго не отпускала сержанта, выпытывая подробности. Сперва он отвечал скупо, все еще жестами, но потом, чувствуя, что челюсть кое-как движется, разговорился.
– Никакой не крокодил, – сказал он. – Осетер. И вообще не болтай. Контрабандой тут пахнет.
Выслушав пару медицинских советов, он двинулся назад. «Разложили ребята мочалку или еще нет?» – пришло ему в голову. Он торопливо вернулся к киоску, где, краснея, ткнул пальцем в презервативы и на пальцах же сперва попросил три, а потом, подумав, целых пять. Обратно он шагал чуть быстрее. Воображение пошло вразнос – должно быть, от удара. Первым, конечно, будет Серый, думал он. А потом я. А потом ей понравится. А потом отдадим пээмгэшникам с собакой. А в бидоне, наверное, мед…
Дверь, к его удивлению, была открыта. Мочалка, освобожденная всего лишь от рюкзака, сидела на стуле, закинув ногу на ногу. Сержанты стояли по стойке «смирно», а Серый, красный и мокрый, сидел за своим столом, выглядывая из-за половины осетровой туши, – но тоже по стойке «смирно». В руке у него была телефонная трубка.
– Извиняйся, Васька, – пробормотал он, отводя взгляд. – Извиняйся, пока не поздно.
В контуженном мозгу Агафонкина мелькнула было мысль, что мэр наконец-то дал приказ метелить черных, а они сдуру поступили наоборот. Потом – что напоролись на спецназовку, выполнявшую спецзадание, и тем самым сорвали спецоперацию. Потом…
– Так мы это… Прощения просим, – сказал он. – Чтобы без обид, значит…
И потрогал закаменевшую половину лица.
Девушка улыбнулась.
– Ираида, – сказала она застенчиво и протянула ладошку лодочкой.
Затмение все не оставляло Агафонкина, и он совершенно неожиданно для себя и впервые в жизни поцеловал