Глоток свободы стр. 160
думает об себе…
«Надо уезжать! — подумал Авросимов, теряя силы. — Скорей, скорей от этих перемен, к черту от этих бурь! Скорее, скорее! Надо бы Настеньку… Ах Настенька, ваше душистое письмо не укрепило меня!
Я не в себе нынче… — он налил большой бокал вина и с жадностью его осушил. — Ах чертов полковник, об нас-то он и не подумал».
— Да и вы, Бутурлин, с вашим графом о полковнике не очень заботились, надеюсь, — отрезал Крупников, смеясь. — Вы его хорошо в оборот взяли, очень умело…
— Послушайте, — вмешался Браницкий, — перестаньте считаться, ну что за счеты?
Авросимов снова выпил до дна.
— Что же будет? Что же будет? — спросил он у Бутурлина. Кавалергард не ответил.
— Представляю, как граф рвет и мечет, — сказал бледный павловец.
— А я, — вмешался Авросимов, — нынче графа встретил у крепости… нынче ночью… — все уставились на него. — Он меня спрашивал, уж не подкоп ли я веду…
— Не мелите вздора! — сказал Браницкий. — Вы пьяны…
— Ей-богу… Он посулил мне Владимира…
В этот момент Браницкий захлопал в ладоши и поднял обе руки.
— Господа, — торжественно произнес он. Все затихли. — Простите меня великодушно… Будьте снисходительны к старому жеребцу…
— Я так и знал, — равнодушно сказал Бутурлин. — Какая свинья…
— Что? Что такое? — понеслось по зале.
— Он соврал. Я предполагал это.
Авросимов горько зарыдал, уткнувшись лицом в тахту.
— Да, господа, я соврал, — засмеялся Браницкий, очень довольный произведенным эффектом. — То есть не то чтобы соврал…
— Скотина ты, Браницкий!
— Ах, не то чтобы скотина, — смеялся толстяк, — но попал в самую точку… Жаль, Крупников, что ты не спорил… Получил бы сейчас Дельфинию. Дурак…
Кто-то засмеялся тоже, однако общего веселья не последовало. Все разбрелись по своим углам, бокалы зазвенели пуще, со злостью…
Нашему герою стало совсем нехорошо. Шатаясь, он выбрался из залы и, спотыкаясь о брошенные шубы, распахнул входную дверь. Свежий ветер ударил в лицо, наполнил грудь, остудил, привел в чувство. Авросимов шагнул за порог и
вздрогнул от изумления: на ступеньках крыльца, под входным фонарем, в желтом кругу света сидел пригорюнившись капитан Майборода.
— Господин Ваня, — всхлипнул он, — какая несправедливость. Вы там в тепле и веселье, а я один на морозе. Хиба ж це справедливо?
— Да чего это вы тут-то сидите? — изумился наш герой, трезвея.
— Не пускают. Велено не пускать…
— Ну домой идите, бог с ними… Замерзнете.
— Нет, — упрямо сказал капитан. — Пусть это им укор будет… Я скоро из Петербурга уеду, а пока пусть им укор будет…
Авросимов вспомнил, как изящная ладонь Бутурлина хлестала капитана по щеке, махнул рукой и воротился в залу.
Толстяк Браницкий был в восторге от своей выходки, похлопывал друзей по плечам, подносил вина каждому, смеялся, и постепенно черные тучи поднялись к потолку и рассеялись, и снова пламя камина, как единственное их ночное солнце, бушевало, посылая тепло и свет.
И наш герой, устроившись поудобнее в креслах, предался размышлениям о жизни, и крест Святого Владимира снова выплыл из тьмы и засиял пред ним. Однако в высокопарном его сиянии чего-то ужо не было, словно камень не до конца свалился с души, в которой продолжался коварный поединок беды и славы. Ах полковник, он ведь рыдал, наш молодой человек, проклиная ложь Браницкого, твое злодейство и жалея об тебе! Ах ротмистр,