Год лемминга стр. 277
Какое счастье, что я функционер, а не практикующий врач! Притом найдите мне врача, ни разу в жизни не нарушившего Гиппократову клятву, выставьте его в музее под стеклом, и я приду посмотреть на такое чудо.
Кто им сказал, что мы обязаны их спасать, вот вопрос. Переть против инстинкта, разбрасывать на его пути противотанковые ежи? Никогда еще человеческий инстинкт не был до конца побежден ни разумом, ни лагерем. Для ОТМЕЧЕННЫХ жизнь и смерть практически одно и то же, а переход из одного состояния в другое, наверное, даже приятен…
А ведь Кардинал, в сущности, прав: думать о таких материях мне по должности не положено.
Я вдруг понял одну очень простую вешь и поразился, как я не додумался до этого раньше. Кардинал ЗНАЛ, кого в первую голову косит фактор Т, и знал это Нетленный – от Филина. У них не было решения, нет его и сейчас, – было лишь понимание проблемы, такой, что не дай бог… Могу себе представить, как ползал Иван Рудольфович Домоседов перед Кардиналом, как вымаливал себе право не решать эту проблему – пусть не он, пусть кто-нибудь другой, хотя бы этот везунчик и выскочка Малахов…
Очень мило вы со мной поступили, ничего не могу сказать. Не забуду… Не ждите.
Я ушел так же незаметно для компании, как и пришел. На этот раз я позволил охране засечь себя в Коломне: что удивительного в том, что отец выбрался навестить больного сына? Я даже потолкался в вестибюле больницы, не поднимаясь наверх. Зачем? Витальке мой визит не принесет облегчения, он опять не узнает меня, а мне каково?
Оставался еще один не до конца выясненный вопрос о Филине. Бесспорным было то, что мне никогда не понять психологии гения-одиночки, вдобавок математика. Где мухи, где котлеты… Но математик убил себя. Зачем?! Он мог бы еще не один месяц водить за нос Нетленного. Что это – стигмат святого Филина? Чересчур плотно занимался суицидом, проникся духом отвращения к земному? Усомнился в своей правоте?
Больная совесть это, вот что. Невыносимый груз ответственности, павший на совсем не приспособленные к такой тяжести плечи. Обыкновенный самообман совестливого человека: смерть все спишет и все искупит. Что-то такое припоминается в том же духе… А! «Десять негритят» Агаты Кристи. Почти та же ситуация. Только Филин не судия, куда ему… Наблюдателем он был, и только. Со своим Кручковичем. Сторонним наблюдателем, не пожелавшим вмешаться в процесс.
И не выдержал…
Может быть, Филин – это более последовательный я?
Целый месяц я успокаивал себя этим объяснением, пока однажды не встало перед моими глазами то, о чем я хотел бы забыть: белая склера поверх радужки, симптом «заходящего солнца» у Кручковича. Ничего теперь не понятно, все смешалось в доме Облонских… Кажется, в вопросах суицидальных мотивов я по-прежнему такой же олух, каким был три месяца назад…
И на это сам собою напрашивался ответ или, во всяком случае, что-то вроде непротиворечивой гипотезы пришло мне в голову на днях, – только я не захотел ее формулировать. Вместо этого в тот день я сбежал в лес и битых три часа гонял на лыжах.
По позднему времени Фаечки уже не оказалось в Конторе – на ее месте сидел и при