Год рождения — 1917 стр. 234
пушкаря чуть-чуть недолет — это большой просчет. Я тоже солдат, просчетов быть не должно.
— Это верно, — буркнул Баулин. — Бей врага копейкой, шибко чувствительно.
— Без копейки рубля не бывает! — взорвался начфин.
Он поднялся рассерженный, распетушенный.
В этот момент от моста, от саперов, донесся истошный крик:
— Воздух!
Землянка закачалась от близких разрывов. В дверной проем было видно, как дыбилась земля. Баулин нырнул под нары, сцепил зубы, ожидая конца.
Бомбежка кончилась. Баулин выполз перепачканный, отряхнул пыль с гимнастерки. В воздухе еще стояла сизая пыль, а за столом сидел начфин, обхватив голову руками. Его руки были восковыми, пугающими.
— Ты жив, Трофимыч? — еле выдавил Баулин.
— Тебе сказано, удались! — ответил Пудовкин. — Не мешай.
Лицо его было бледнее обычного.
— Ну и ну! — промычал Баулин. — Ну и ну!
Пришлось возвращаться в типографию, размещавшуюся в землянке в роще. Березки, словно побледневшие после бомбежки, светились на солнце. Шелестела нежно листва. В глубокой синеве медленно плыли облака. И показалось Баулину на миг: нет никакой войны, тревог. Кругом тишина. Встал перед глазами каменный Пудовкин, восковая рука, лежавшая на костяшках счетов. Баулина вдруг охватило беспокойство. Он сплюнул, затушил окурок и пошел искать старшину.
Сергеева он отыскал возле повозок. Стал торопливо, сбивчиво, будто опасаясь, что старшина не так поймет, рассказывать о начфине, о том, что пережил в землянке при бомбежке.
— Бесстрашный мужчина. Как помочь ему? Давай наши ведомости проверим, — робко добавил Баулин. — Что, как она у нас застряла, эта чертова копейка!
Старшина засопел. Баулин понял — не к добру, серчает, молвит про себя: не хватало старшине ворошить бумаги, без того мало у него хлопот!
Набросился на Баулина:
— Ты в уме или нет? Надо срочно везти в ремонт рычаг твоей же машины. Не видел, что ли, подозрительной трещины? Заодно и продукты получить.
— Я, — сказал Баулин, — я за тебя съезжу в автороту и продукты в Допе получу. Поройся ты, ради бога, в наших бумагах, ведь загибается начфин, а он как-никак и твой земляк. Дочка у него растет, письма пишет.
Дочку Баулин приплел, знал, что и сам старшина ждет не дождется писем из дому, где растут дочки, сыновья. Баулина потрясла самоотверженность начфина. За копейкой теперь он и сам увидел что-то большее, чем пропавшая цифра. Это же служебный долг, честь! И, как бы размышляя сам с собой, Баулин тепло, доверительно прошептал:
— Он ведь, черт, черт лысый, чуть жизни не лишился из-за этой копейки. Бомбы рвутся, а он сидит — с места не сдвинешь. Так я пойду, старшина, запрягу лошадь — и того, в автороту?
Сергеев молчал.
Баулин получил вроде согласие, но, уходя,
все же ждал, что старшина окликнет: «Отставить!»
Сергеев молчал. Баулин прибавил шагу к коновязи.
Часа два спустя, наварив рычаг и получив продукты, Баулин вернулся. Старшина сидел на пеньке с карандашом и кипой накладных на коленях. Он поднял на печатника свинцовые глаза и стал повторять про себя:
— Бумага ролевая — четыреста килограмм, флатовая — сто. Итого… И еще краска, шпагат, бензин, ветошь…
Баулин молчал.
— Откуда ты взял, что мы просчитались? — взорвался старшина. — Может, в другом месте напутали?
— Да нет, вроде везде в порядке, — соврал Баулин. — Начфин сказал, что везде в порядке.
Баулин и старшина теперь вместе уткнулись в накладные. В два карандаша проверяли