Год рождения — 1917 стр. 310
в газете всю вторую полосу. Для такой щедрости были основания. Силаевские строчки просились к солдатским окопам:
Не позабудет сердце никогда
Речонку грустную, где тихая вода,
Как детские глаза, чиста и голуба,
Где каждая тропинка мне люба
И дорог каждый куст под яблонею дикой.
Там осень пахнет спелой куманикой,
Там поступь ветерка всегда легка,
И в омуты сухой тростник глядится,
Окрашенные радугой синицы
Качаются на прутьях ивняка.
Любимая Пратва! Я в детстве здесь бродил,
Плотву ловил весною на быстринке,
А осенью сюда за хворостом ходил,
Картошки пек в костре и плел корзинки.
Стихи Силаева, проникнутые легкой грустью о родных местах, о доме, о дочурках, многие солдаты вырезали из газеты и со своими приписками запечатывали в конверты, посылали близким.
Николай Силаев держался ближе к шоферам, ко всем, кто числился в обслуживающем персонале. Он с щедростью посвящал и дарил на память стихи полюбившимся ему людям. Осенью 1943 года Силаев написал стихи, которые назвал: «На память Николаю Погребнову».
Когда травою зарастут траншеи,
Взойдут из пепла избы деревень,
Тогда повяжешь галстук ты на шею
И кепку серую наденешь набекрень.
Глаза увидят облик жизни мирной,
Привыкнут уши к ласковым словам.
Лишь перед зеркалом ты встанешь «смирно»
И даже руки вытянешь по швам.
Пойдешь ты вольно после
этой бури,
Никто тебе не встанет поперек.
На солнце взглянешь ты, глаза прищуря,
И лишь ему отдашь под козырек.
И не в лесу, под сводом туч угрюмых,
Готовых из ведра тебя облить,
А за столом, среди друзей и рюмок,
Ты до рассвета будешь патрулить.
Одна, красивая, как хмель, тебя закружит,
И в грудь вольет девичий голос-мед
И без оружия тебя обезоружит,
Сама плененная, в полон тебя возьмет.
И в путь пойдешь ты с этой сероглазой,
В далекие, счастливые края.
И ты исполнишь все ее приказы,
Как исполнял приказы Гукая.
Неожиданно на Колю Погребнова свалилась новая беда. Ему было предписано отправиться в госпиталь, так как врачи подозревали туберкулез.
Расставание было тяжелым. Мы сидели на завалинке, не находя слов от огорчения. А сказать хотелось бы многое. Сколько трудных дорог пройдено вместе! Золотые у тебя, Коля, руки, железная воля, нежная, отзывчивая душа! К тебе ревниво относились другие наши редакционные водители. Там, где некоторые из них ломали голову, проявляли робость, ты находил смелые решения. Помнишь, как ты почти перелетел на форде с одного берега на другой, обошелся без моста и прибыл на пункт назначения на три часа раньше других? За это тебе крепко влетело от завхоза Гукая. Ты стоял тогда, вытянувшись в струнку, а майор угрожал суровой расправой. Шутка ли? Ведь только случайность спасла наборщиков от гибели, а машина твоя не угодила на дно реки. Гремели угрозы, а в глазах твоих была написана ухмылка: «Сумел, мол, «летать» на грузовике, поднимусь в воздух и на истребителе!»
Вечными зарубинками в памяти останутся наши маршруты: Унеча, Клинцы, Новозыбков. Твоя машина познала и асфальт, и булыжник, и гати. Не тронула тебя вражеская пуля, бомба и снаряд, подточили, знать, холодные росы.
Помню, как скрылась в осеннем тумане твоя фигура. Вещмешок за спиной тяжелым камнем клонил тебя к земле. Ты не оглянулся и, наверное, как и я, смахнул с глаз