Год рождения — 1917 стр. 331
что все, написанное им до сих пор, — ерунда и чушь, но он верит, что еще сумеет сказать главное о войне. Именно главное.
В марте 1945 года меня перевели на работу в редакцию. И сразу же среди стихов я обнаружил восемь строк Сергея Аракчеева. Они меня невероятно взволновали: мне показалось (может быть, это так и есть), что искомое поэтом главное о войне уже сказано — не в поэме, не в эпосе, а в двух четверостишиях.
Стихотворение никогда не было напечатано. Но мои товарищи поэты уже добрых двадцать лет знают эти стихи наизусть — с моих слов.
Последний раз я видел Сергея Аракчеева в начале апреля того же 45 года. Ничего не знаю о его судьбе и боюсь, что последние дни войны для него — старшего лейтенанта, офицера строевой части — оказались роковыми. Не появлялось больше и стихотворений за его подписью: вряд ли человек, написавший «Безымянное болото», после этого замолчал бы как поэт на долгие годы.
Если ты жив, Сергей, откликнись!»
Во время боев в Белоруссии я попросил Сережу:
— Надо дать что-то в печать. Ведь то, что происходит сейчас, пожалуй, только в стихах высказать можно: Беловежская пуща, после грохота орудий — оглушительная тишина, пьянящий воздух, тучи комаров и диковинные зубры.
— Напишу, — тихо ответил Сережа.
Так в конце
июля появилось в газете его стихотворение «Беловежское эхо».
Каменистым шляхом, спелыми хлебами
Громыхали танки с черными крестами.
В зареве пожара дали пламенели.
Шлялась смерть по хатам в зеленой шинели.
И в тоске гнетущей день и ночь скрипели
В Беловежской пуще вековые ели.
И три года эхо над болотом Пинским
Надрывалось в плаче скорбном, материнском.
Но июльской ранью в старый бор кудлатый
Докатились с ветром дальние раскаты.
Гул родной с Востока эхо подхватило,
Радостью, надеждой села разбудило.
Ожили дороги, пыльные, глухие, —
Скачут Беловежьем конюхи лихие,
И спешит пехота в потных гимнастерках,
Обгоняя роты, мчат «тридцатьчетверки».
…Выпрямился тополь, пулями иссечен,
Сбросивший оковы Пинск расправил плечи.
Над столетней пущей, над болотом мшистым
Затерялось эхо в соловьином свисте.
Сережа Аракчеев не раз радовал читателей стихами, в которых осмысливались наши фронтовые будни. Когда мы, проваливаясь по колено в пески, перешли границу, он подвел итог летним нашим боям.
Отцвел клеверами и травами
Душисто медовый июль,
Отсвистел над Полесской дубравою
Гулким свистом снарядов и пуль.
И не днями, лучами залитыми,
И не песней, что степь нам звенит, —
Белорусскими славными битвами
Был для нас ты, июль, знаменит.
Ты своими раскатами зычными
Сбил оковы с плененной земли.
И поставил столбы пограничные —
Их с собой мы три года везли.
Горяч бой, но после него выдаются минуты, когда солдату особенно хочется шутки, острого слова. Зная об этом, Сергей Аракчеев взялся вести в газете поэтический раздел «Будни Кости Русакова, по профессии стрелка». Русакову присвоили звание сержанта, и свалились на него тысячи забот. Повел Сергей своего Русакова в атаки, в схватки с танками, в разведку, в вылазки за «языками». Не было, пожалуй, в нашей дивизии бойца, который не знал и не любил бы этого отважного и веселого сержанта. Костя Русаков представлялся иногда реальным человеком даже для нас, его создателей.
Казалось, что Сергей мыслит стихами. Он не мог обойтись без рифмы даже тогда, когда