Год рождения — 1917 стр. 334
все же меня растормошил:
— Важное сообщение, товарищ капитан!
— Неужели не терпит до утра?
— Да вы послушайте. «За образцовое выполнение боевых заданий Верховного Главнокомандования на фронте борьбы с немецкими захватчиками и проявленные при этом отвагу и геройство присвоить звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда» генерал-майору Джанджгаве Владимиру Николаевичу».
— Ну и что?
— Как что? Надо же немедленно сообщить об этом командиру нашей дивизии.
— Сейчас же ночь.
— Не грешно и разбудить генерал-майора ради такой весточки. Пойдемте к заместителю начальника дивизии по тылу, у него прямая связь с плацдармом.
Командир дивизии, услышав, что его разбудил какой-то капитан Петров,
возмутился, но затем, поняв, в чем дело, пробасил:
— Благодарю за хорошую весть, редактор!
ДОБРАЯ ПАМЯТЬК вечеру мы остановились в полусгоревшем польском селе, неподалеку от реки Нарев. Здесь нам предстояло обосноваться, как обычно, по-походному и выпускать газету в ожидании, когда приказ поднимет нас и бросит вслед наступающим войскам.
Облюбовали крайний дом. Он выглядел нежилым: два окна заколочены, дворик запущен. Давно не мазанные ворота, скрипнув, пропустили наш редакционный грузовик.
Но уже через минуту выяснилось, что дом обитаем. В нем жила пожилая крестьянка с сыном и дочерью. Хозяйка была молчаливая, хмурая, в черном платке. Мы приютились в боковушке. Старшина очень вежливо всякий раз переспрашивал, можно ли взять стул, освободить стол для наборных касс, пытался шутить, но женщина ни разу не улыбнулась, в ее лице жила настороженность.
Кто-то из солдат-наборщиков, оглядев в окно по-осеннему золотой сад, голые, без плодов деревья, сказал колдовавшей у печи хозяйке:
— Мать! Нельзя яблочек раздобыть? Не бойтесь, в долгу не останемся.
— Нема, — коротко ответила она, не оборачиваясь. — Немец пшисто забрал.
— А яблочный дух в избе, — подмигнул солдат.
— Ладно, — оборвал его старшина Сергеев, — может, у нее, кроме яблок, ничего не осталось. Вся еда.
Хозяйка ушла в горницу, прямая, суровая. За ней последовала дочь, все время вертевшаяся рядом.
Потекли дни, привычные, фронтовые.
Как-то старшина заглянул в котелок на плите, там клокотало мутное варево. Он тайком сыпанул в посудину крупы, распечатал банку тушенки. По избе поплыл аромат сдобренной мясом и салом каши.
Из дверей высунулось курносое личико дочки, два диковатых зеленых глаза под челкой. Они удивленно оглядели солдат, разбиравших шрифты. Затем послышался басовитый голос парня: «Мам! Есть пора». А вскоре вышла и сама женщина, что-то неся в ладошке.
Она остановилась у плиты, будто замерла. Согнутая в локте рука разжалась, просыпав на шесток соль. Я видел, как, вскинув голову, она с минуту смотрела в угол. Ее лицо в лучах заката, совсем еще, оказывается, не старое, а темное от худобы. И подумал, сколько вынесла она за войну, кто только не врывался сюда с автоматами в руках. Выжила, детишек сберегла!..
А за окном в пожухлой траве непаханое поле, кругом запустение, и в нем золотым островком садочек яблоневый.
Она неспешно поставила чугунок на стол, не поднимая глаз, сказала детям:
— Проше сядать.
Дочь и сын были очень похожи, оба светлоглазые, только парень поскуластей. Девчонка, усаживаясь, так порозовела, что стали явственно видны крупные веснушки у переносья.
После обеда старшина, вытягивая кисет, перехватил взгляд парня, поднес ему махорки.
Ночью стучала наша печатная машина, росла стопка пахнущих типографской краской листочков.