«Годзилла» стр. 28
отвесил мне по шее с десяток колыбах, а новую кокарду пришлось купить за десять тон.
С того дня каждый раз перед пайкой я снимал свою кокарду и клал её себе в карман.
После ужина в роте началась дембельская феерия. Мы носились по расположению, как угорелые, то подавая «дедам» шампунь, то полотенца, кому-то даже доверили подшивать подворотничок, я помогал Кайдану подбривать его кантик. О то всюду летела брань и команды «ускориться». Казарму наполнили звуки шарканья наших тапочек-мыльниц. Я вспотел не на шутку, едва успев побриться и почистить зубы. Подшивались уже возле телевизора, внимая речам президента о стабильности и благополучии в стране.
Перед отбоем прапорщик Станкович обратился к нашим «дедам»:
— Тока давайте сегодня без фанатизма, а то в прошлый раз пару дембелят уехали со мной в «уазике» на кичман.
— Товарищ прапорщик, я ждал эту ночь целый год, — радостно заявил Виля.
— Нормально всё будет, мы на фишку двоих поставим, — сказал Рондик.
— Ну, смотрите, не подведите папку.
Я лёг в свою койку. Рядом со мной расположился рыхлый Чучвага. Он долго вертелся и недовольно посапывал, жалуясь на колючее покрывало. По взлётке прошёлся Мирон.
— Ну чё там? — спросил у него Кулаков, сидя на своей койке.
— Да вроде тихо.
К Мирону подошёл дежурный по роте Замкович.
— Пацаны, надо всё по быстрому провернуть, сегодня Муссолини дежурным по штабу заступил, а он почти сразу после отбоя приходит, — сказал Мирон.
— Не ссы ты там!
Кулаков вскочил с кровати, и я увидел Рондика, разминающего свои руки.
— Может фонарик взять, а то ещё не тому двинем? — спросил Шмель.
В это мгновение я услышал в другом конце расположения плоский удар в чьё-то тело. Потом ещё один, кто-то застонал, потом послышался град ударов.
— Понеслась! — рявкнул Кулаков.
Я тут же натянул на себя покрывало и приготовился давать отпор, не хватало ещё, чтобы меня отделала кучка бестолковых колхозников.
Побоище стало нарастать, удары были такими мощными, что наполнили своими мерзкими звуками всю казарму.
— Сука… — голоса шипели о то всюду.
Я сжал кулаки. Ещё удар, совсем рядом. Вот шаги стали приближаться к моей койке. Кто-то схватил моё покрывало и резко отбросил в сторону.
— А, это ты, малый?
Я открыл глаза и увидел перед собой сержанта Кулаков.
— Не боись, тебя не тронем.
Он ударил лежащего по правую от меня сторону Ветраша, и сел на его койку.
— Чё, зассал трохи? Да? Не бзди, это у нас в роте традиция такая, в первую ночь, как приходят молодые, старший призыв переводит средний ударами в грудак, птицу фазана вселяя.
Я тяжело выдохнул.
— А ты, я вижу, нормальный пацан, кофе будешь? У меня и печенье есть.
— Не положено, — кротко ответил я.
— Ну, это правильно, но сегодня я разрешаю, погнали ко мне.
Сперва я подумал, что меня проверяют, но потом осмелился, встал и сел напротив сержанта на койку к Кесарчуку, тот лежал с разбитой красной грудью и недовольно пыхтел в мою сторону.
Кулак сделал нам две кружки кофе и мы потягивая горький отвар, закусывали его сладким печеньем.
— Будешь за старшего среди своих? — почти сразу спросил у меня Кулак. — Потом сержанта получишь, как и я. Меня мой «дед» тоже выбрал. Так что кайфуй. Но отгребать в начале за всех придётся. Зато потом заживёшь. Лады?
— Лады.
Отправлялся спать я с тревожным ощущением: зачем подписался под этим, кто меня за язык дёрнул? А впереди была долгая ночь, спать не хотелось, и я решился выживать. Раз уж оказался в этой грязи, из которой чистым уже не выбраться, значит, следовало изменить свои взгляды на некоторые вещи. Притвориться таким же, как и все. На время.
***
На подъёме был старлей Студнев. Тот лопоухий гном, который заправлял нашим взводом в карантине и на протяжении всего учебного месяца почти не показывал там носа. Пару раз проводил строевые и сидел с нами во время зубрёжки статей. Во второй роте его статус, по-видимому, был