«Годзилла» стр. 84
дней, где-то после обеда, Вера переодевшись в гражданку, построил нас на взлётке перед канцелярией и поблагодарил за службу, пожал каждому руку и пожелал всем скорейшего дембеля. Я даже заметил, как на его глазах выступили слёзы. Минутную его слабость понять было не сложно: столько лет проторчать в этих стенах, даже дембеля плакали после полутора лет, покидая навсегда опостылевшую часть.
Студнев принял бразды правления и тут же отправил всю роту на дровяной. Необходимо было подготавливать дрова для учений.
Мы рубали, а старший сержант Гнилько злорадствовал:
— Если бы Вера не ушёл, вы бы у него умирали, оловина периода точно бы на кичу загремела. Вы такие затянутые и не раступленные, как вы «слонов» своих будете гонять, они вас при первой возможности пошлют и отмудохают ещё в придачу. Позор второй роты, от куда вас вообще понабирали, печальные?
***
Почуяв в роте первые дни оттепели без вездесущего Веры, «фазанятник» решил отметить сие событие. Единогласно было принято напиться. Тут же ко мне подошли Тавстуй и Ракута.
— Короче, Петрович, пойдёшь сегодня в самоволку, пацанам нужно пиво и водчила, ну и пожрать чего. Ты, как самый смекалистый, нам и поможёшь.
Отпираться было бессмысленно, да и глупо упускать информацию о близ находящемся магазине.
Перед ужином, когда весь день мы ишачили на дровяном, Тавстуй и Ракута отвели меня в сторону, подвели к забору, выходящему к одинокой хрущёвке и стали инструктировать:
— Держи бабло, перелезешь забор, и бегом вун за тот дом, там сразу магаз продовольственный, купишь четыри двушки пива и две водки, чипсов и хлеба с мазиком.
На мгновение я опешил.
— А если патруль?
— Да какой патруль, в натуре? Сейчас у всех ужин. Ты ж в караулке бегал по чифанам и не лажал, — сказал Тавстуй.
Тут я, признаться, даже присел. Всё таки знали. Почему не наказали? Или кто-то сдал? Сразу захотелось сказать, что у меня не было выбора и мы выживали, как могли, но они и так всё прекрасно понимали.
— Если пасекают, всю вину на себя бери, в роте отмажем! Нормальных пацанов у нас трогать не принято, — добавил Ракута.
Мне тут же расстегнули верхнюю пуговицу, ослабили ремень и загнули картуз на кепке по моде бывалых старожил.
— Это для понта, продавщица как увидит, подумает, что «дед» и всё продаст, — пояснил Тавстуй.
Меня немного подняли на руках и я юрко перескочил через забор. Мозг работал, как будто я принял ЛСД. Быстрым бегом к дому, резко свернул, огляделся по сторонам и сразу на порог магазина.
Внутри народу было не густо. Я метнулся к прилавкам со спиртным. В глазах стоял туман и я на шару выбрал всё указанное в списке, прихватив хлеба и похрустеть.
Продавщица ничего не заподозрила и пробила товар по чеку.
Назад я возвращался судорожными перебежками и в каждую минуту ожидал окрик из-за спины: «Стоять!»
Однако всё обошлось. Я перекинул пакет за забор и быстро вскарабкался обратно. «Фазаны» были довольны.
Ночью меня подорвали вместе с Гурским, протянули бутылку пива и мы с жадностью сделали по несколько больших глотков.
Вернувшись в кровать, мой разум охватила моментальная хмель, а по телу разлилось такое облегчения, какого я не знавал уже с пол года.
«Фазаны» гудели всю ночь. Потап поднял Чучвагу с Мукой и они с радостью выполняли команду «тусим».
В роте началась другая жизнь.
***
Как-то в одну из поездок в баню, когда мы по традиции скидывались «фазанам» на семечки (куда не плюнь у них были одни традиции) лишая себя очередного воинского жалования, тёрлись задницами друг о друга в узких проходах душевых, показывая перед входом свои члены старшине Сладковой, которая не пропускала ни одну баню, с интересом поглядывая на всевозможные размеры и формы, я встав на весы, натуральным образом офонарел.
До ноября я весил около восьмидесяти пяти килограмм и вес этот на протяжение моей юности постоянно варьировался между восьмидесятью и восьмидесятью пяти килограммами. Показания весов меня ошеломило. К началу мая я весил ровно семьдесят килограмм, сбросив пятнадцать.