«Годзилла» стр. 87
пену для бритья, прикрываясь неуставным беспорядком, якобы выбрасывая всё лишнее вон, чтобы его, как ответственного дежурного не нагнул ротный Вера или комбат, нагрянув с внезапной проверкой. Кстати, ту историю со сгущенкой, как впоследствии оказалось, он спровоцировал лично. Никто её у него конечно же не воровал, ему просто показалось мало одной банки и, пользуясь положением, он раздул историю до вселенских масштабов. Я не любил его маленькие светло-голубые глазки на этом квадратном веснушчатом лице. Когда мы ехали в «уазике» на посты, Гнилько включал с телефона «Дай Дарогу!» и подпевал.
— Мои пацаны, брестские, панк-рок!
Я негодующе глядел в его широкую спину, ненавидя эту гавно-группу вместе с ним. А по «уазику» гремела «Армия», «По синему» и «Прыгай в коляску».
Через пару караулов Секач предложил мне шутки ради спарринг с Гнилько. Я тут же согласился, а тот увидев мою решительность, замялся. Не удивительно. Как и большинство перекаченных малолеток, он скрывал за всей этой грудой мышц ранимого и сентиментального мальчика. Гнилько нашёл предлог, чтобы отказаться, сославшись на плохую форму и болезнь в левом запястье. Ракута с Потапам подняли его всем на смех и по Гнилько было видно, что его трусость неожиданным образом была разоблачена.
Очень скоро я стал замечать, что караульные «фазаны» перестали с ним общаться. Ещё бы, он пытался крестить своих Ветраша, Корягу и Аню. Я видел, как он в одиночестве отсиживался на кухне, вымещая всю злобу на Муке и Рацыке. Его положение было плачевным и даже я решил притереться к нему в доверие, осознав выгодность положения.
Гурский стал его постоянным собеседником и я пошёл по тому же пути, только ради того, чтобы нам вернули законные перекуры. Пришлось потакать его увлечениям. Вечером после ужина, мы выходили из караулки во внутренний дворик и двигали к турникам, иногда проводя на улице больше часа. Занимались и упражнялись, а Гнилько с деловитым видом объяснял нам, как правильно делать тот или иной подход для определённой группы мышц.
Однажды Гуского чёрт дёрнул спросил у него про известные некогда в здешних кругах «Олимпийские игры». Глаза у Гнилько загорелись.
— Эх, были наши «деды», вот тогда были по-настоящему лютые времена… Не то что ваш Секач — детский сад.
Он спрыгнул с турника и указал нам идти за ним. По милости Гурского мы ту же ощутили, что такое армейская «Олимпия».
Рядом с полосой препятствия стоял ящик с пожарным инвентарём. По указанию сержанта мы сперва достали от туда ломы.
— Метаем копья, «слонята»! Кто дальше кинет, тот и курит.
Потом в ход пошли метания молота и лопат с граблями. Рядом с беговой дорожкой находился канализационный люк.
— Метаем диск, печальные!
В итоге результаты по броскам у нас вышли практически одинаковые. Мы замаялись, но всё же мысленно согласились, что заступать в караулы лучше с Гнилько. Кесарь бы ещё потом заставил приседать с «красными» и на кости поставил, не дав покурить.
После «олимпиады» мы сидели на лавочке, держа в дрожащих от усталости пальцах тлеющие папиросы и слушали «Дай дарогу», а Гнилой вещал, как когда-то и где-то в Бресте распивал водку вместе с Юрой Стыльским.
***
В середине мая «фазаны» справляли «сто дней до приказа», правда, всё делалось в тихую,
не привлекая особого внимания. В столовой лишь парочка отважных сержантов забило масло под потолок. «Шакалы» знали об этом и неустанно следили за каждым, угрожая кичей и прочими выговорами. Некоторые из числа наших «фазанов» обрились наголо.
Вечером, намедни, Гурский с Мукой и Чучвагой вручили Виле, Потапу и Тавстую вырезки из газет с подписанным министром обороны приказом об уволнении в запас всех военнослужащих срочной службы.
На следующее утро в роте начался переполох. Я слышал об этом дне, как об особенном у всех «слонов» и представлял его неким подобием игры в пионерском лагере, когда вожатые менялись своими ролями с детьми. После подъёма я увидел, как Индюк с Чучвагой заставили заправлять свои кровати Ромашева и Аню. Начинали, чтобы размяться с самых неприметных. К ним подключились Мука и Гурский. Возле сушилки поочерёдно