Голливуд стр. 140
Скоро начнем снимать. «Файерпауэр» вкладывает все больше денег, фильм на мази. Если бы только нам на каждом шагу не подставляли подножку…
— Например? — спросила Сара.
— Ну, например, нам понадобилось взять напрокат кинокамеру.
— Камеру напрокат?
— Ага. А на студии говорят, что, мол, нельзя.
— Почему? — спросил я, подходя к окну, чтобы взглянуть на старину «фолькса».
— Потому что в прошлый раз «Файерпауэр» им за прокат не заплатила. Пускай, мол, сперва за старое расплатятся, а заодно и авансик внесут.
— И что — расплатились?
— Да.
Франсуа поднялся.
— Пойду посчитаю цыплят, — объявил он и вышел.
— А Франсуа не трухает? — спросила Сара.
— Нет, — ответил Джон. — Он чокнутый. На днях сидел один, вдруг является парочка. Один с пером. И тот, что с пером, говорит: «Деньгами давай!» А Франсуа ему: «Сам давай!» Бухой был вдрабадан. Схватил палку и давай их дуплить. Они выскочили как ошпаренные, Франсуа за ними, палкой погоняет и орет: «Вон из моего дома! Ищите другого дурака! И нечего моих цыпок пиздить!» И так по всей улице.
— Они его запросто убить могли.
— А ему море по колено.
— Повезло ему, — сказала Сара.
— Да. Скорее всего помогло то, что он француз, а не американец. У них к французам такой ненависти нет. Кроме того, они смекнули, что он с прибабахом, и вообще не все же из них убийцы. Есть и простые человеки.
— Ты хочешь сказать, что не все они человеки? — спросила Сара.
— Слишком человеки, — ответил Джон.
Вошел Франсуа.
— Пересчитал цыпок. Все на месте. Поболтал с ними. С цыплятушками своими побеседовал.
Франсуа сел. Джон наполнил его стакан.
— Хочу замок, — сказал Франсуа. — Хочу шестерых детей и большую толстую жену.
— Зачем тебе все это? — спросил я.
— Чтобы, когда я проигрываю, было бы с кем душу отвести. А сейчас, когда проигрываю, слова сказать не с кем.
Я хотел было заметить, что в случае проигрыша толстая жена и шестеро детей тоже вряд ли станут с ним беседовать. Но промолчал. Пожалел страдальца.
Вместо этого я сказал:
— Надо нам как-нибудь на скачки поехать.
— Когда? — оживился он.
— А скоро.
— Я как раз новую систему разработал.
— Систем этих — как грязи.
Зазвонил телефон. Джон снял трубку только после третьего звонка.
— Алло! Да! Да! Джон слушает! Что? Не может быть!
Он уставился на нас, держа трубку в опущенной руке.
— Отключился…
— Кто?
Джон все еще стоял возле аппарата.
— Гарри Фридман звонил.
— И что? — спросил я.
— Фильм заморозили, — ответил он.
Прошло несколько дней. Я валял дурака: ездил на скачки, а возвращаясь домой, пописывал свою поэмку. Я специалист в трех областях: стихах, рассказах и романах. Теперь я овладевал четвертой — кинодраматургией. Впрочем, стоит ли о ней говорить? Что я за кинодраматург без кино? Ведь «Джим Бим» не вытанцовывался. Опять позвонил Джон.
— Как лошадки?
— В порядке. А ты как?
— Тоже. Хотел ввести тебя в курс…
— Слушаю.
— Ну, как только картину расфигачили, мы с Франсуа бухали без перерыва пару дней. И ночей.
— Очищались, как я понимаю.
— Вроде. А потом я поехал в контору к Фридману выяснять, что ему за моча в бошку ударила. Я, знаешь, к такому повороту был не готов.
— Я тоже.
— Значит, прихожу. Охранник меня не пускает. Ясно, что Фридман распорядился.
— Сукин сын.
— Это