Голубая лагуна [сборник] стр. 2
торчала бы одна только зеленая голова. Держала она его в шкапу, но стоило оставить щелку открытой, он уж и пойдет гулять повсюду: и в кувшинах с молоком побывает, и под кроватью, да еще и стул из-под тебя выдернет, — только держись! А потом, как пойдет гонять свинью, — догоняет до того, что все ребра у нее выступят наружу, ни дать ни взять старый зонтик! А еще перемешает все яйца, так что петухи с курами в толк не возьмут, что за штука такая, когда из яиц полезут цыплята о двух головах, да с двадцатью семью ногами со всех концов. Станешь гнать его, да как разгонишься — и угодишь прямо в лужу, а он тем временем прыг обратно в шкап!
— Это был Тролль, — пробормотал тот же сонный голландский голос.
— Говорю тебе, это был Лепрокон, и чего-чего только он не придумывал! Вытащит из кипящего котла капусту и припечет тебе ею лицо; а протянешь к нему руку — глянь, в ней лежит золотой соверен.
— Эх! Когда бы он был здесь! — протянул голос с одной из коек.
— Патрик! — произнес голос с верхнего гамака. — С чего бы ты начал, если бы у тебя оказалось двадцать фунтов в кармане?
— Что толку спрашивать? — отозвался Беттон. — На что двадцать фунтов моряку
в море, где грог — одна вода, а говядина — одна конина? Дай мне их на суше, и посмотришь, что я с ними сделаю!
— Сдается мне, что продавцу грога не видать бы тебя, как своих ушей, — промолвил голос из Огайо.
— Да уж, конечно, не видать, — огрызнулся Беттон. — Будь проклят грог и тот, кто его продает.
— Легко говорить! — продолжал Огайо. — Клянешь грог на море, когда его негде достать: посади тебя на берег, и нальешься по горло.
— Люблю выпить, — сказал Беттон, — нечего греха таить! Но уж как залью — войдет в меня черт — и таки уходит меня бутылка, в конце концов.
— Ну, что же, — заметил Огайо, — ведь не уходила же она тебя до сих пор!
— Нет, — отвечал Беттон, — но чему быть, того не миновать!
II. Под звездамиНаверху стояла чудесная ночь, проникнутая величием и красотой звездного света и тропического покоя. Тихий океан спал, едва всколыхнутый широкой мертвой зыбью, а там, вверху, у огненного свода Млечного Пути, повис Южный Крест, подобный сломанному воздушному змею.
Звезды на небе, звезды в море, миллионы и миллион звезд; это множество лампад на небесном своде внушало мысль об огромном, многолюдном городе, а между тем, все это живое, пылающее великолепие было безмолвно.
Внизу, в каюте, находились три пассажира корабля; один читал за столом, двое играли на полу.
Сидевший у стола Артур Лестрэндж устремил большие ввалившиеся глаза в книгу. Он явно был в последнем градусе чахотки и прибегнул к длинному морскому путешествию, как к последнему отчаянному средству.
В уголке, баюкая лоскутную куклу и раскачиваясь в такт собственным мыслям, сидела его племянница, восьмилетняя Эммелина Лестрэндж, — маленькое для своих лет, загадочное создание себе на уме, с широко раскрытыми глазами, казалось, заглядывавшими в иной мир.
Под столом возился его собственный восьмилетний сынишка Дик. Они были бостонцы и направлялись в Лос Анджелос, где Лестрэндж приобрел ферму, чтобы погреться на солнце, в надежде, что