Город и город стр. 176
старались придерживаться нашего дурацкого кода, но долго это не продлилось.
— Простите, босс, я неплохо справляюсь с такой хренью, но нет никакого способа выковырять из милицьи личные файлы Дхатта. Это вызовет чёртов международный инцидент. Что вообще вы хотите?
— Я просто хочу узнать его послужной список.
— Вы ему доверяете?
— Как сказать? Они здесь придерживаются методов старой школы.
— Да?
— Допросы с применением силы.
— Я скажу Ностину, ему понравится, он добьётся обмена. Вы вроде разволновались, босс.
— Просто сделайте мне одолжение, посмотрите, можно ли что-нибудь раздобыть, ладно?
Дав отбой, я взял в руки книгу «Между городом и городом» и положил её снова.
Глава 15— С фургоном по-прежнему не везёт? — спросил я.
— Не можем найти записей с ним ни на одной камере, — сказал Дхатт. — Никаких свидетелей. Как только он проехал через Связующий зал с вашей стороны, сразу обратился в призрак.
Мы оба понимали, что при такой конструкции и бещельских номерных знаках любой в Уль-Коме, кто бы его увидел, вероятнее всего, решил бы, что он в другом месте, и быстро стал бы не-видеть, не заметив пропуска.
Когда Дхатт показал мне на карте, как близко от станции до дома Боудена, я предложил отправиться туда общественным транспортом. Я ездил на метро в Париже, Москве и Лондоне. Уль-комский метрополитен был грубее прочих — эффективным и на определённый вкус впечатляющим, но совершенно безжалостным в своём бетоне. Где-то чуть более десяти лет назад его обновили, по крайней мере, все станции во внутренних зонах. Каждая была предоставлена тому или иному художнику или дизайнеру, которым сказали — с преувеличением, но не столь сильным, как можно было бы подумать, — что деньги значения не имеют.
В итоге получилось нечто бессвязное, иногда великолепное, пёстрое до легкомысленности. Ближайшая к моему отелю станция представлялась любительской имитацией модерна. Поезда были чистыми, быстрыми, полными и на некоторых линиях — на этой, например, — без машинистов. Станция Уль-Ю, в нескольких шагах от приятного, скучноватого района, где жил Боуден, была лоскутным одеялом конструктивистских синий и красок Кандинского. Собственно говоря, её оформлял художник из Бещеля.
— Боуден знает, что мы приедем?
Дхатт поднял руку, давая мне знак подождать. Мы поднялись до уровня улицы, и он прижимал к уху мобильник, слушая сообщение.
— Да, — сказал он чуть погодя, закрывая телефон. — Он нас ждёт.
Квартира Дэвида Боудена занимала весь второй этаж худосочного здания. Он загромоздил её предметами искусства, разного рода черепками, древностями из двух городов и, на мой невежественный взгляд, их предтечи. Над ним, сообщил он нам, жила медсестра с сыном, а под ним — врач, родом из Бангладеш, переехавший в Уль-Кому даже раньше него.
— Двое эмигрантов в одном здании, — заметил я.
— Это не вполне совпадение, — сказал он. — Было и так, что наверху, прежде чем умерла, проживала экс-пантера.
Мы уставились на него.
— Из «Чёрных пантер», выехала после убийства Фреда Хэмптона. Выбор у неё состоял из Китая, Кубы и Уль-Комы. Когда я сюда переехал, координатор из вашего правительства сообщал, какая квартира выделена, её брали, и побейте меня, если во всех зданиях, где нас размещали, не было полно иностранцев. Что ж, мы могли вместе стенать обо всём, по чему скучали у себя на родине. Вы слышали о мармайте? Нет? Тогда вы,