Город и город стр. 326
из-за чего голова всё-таки слегка закружилась, но увидел только небо. Одежда на мне была чистой и ужасно непримечательной. Всё приходилось впору. Тогда-то я и вспомнил, что происходило со мной в темноте, и меня заколотило.
Беззвучие расслабляло. Ухватившись за нижний край окна, я подтянулся на дрожащих руках. Без опоры для ног долго оставаться в этом положении я не мог. Подо мной простирались крыши. Черепицы, спутниковые тарелки, плоский бетон, трубы с колпаками и антенны, луковичные купола, штопорные башни, газовые комнаты. Я не понимал, где я и кто, возможно, прислушивался ко мне из-за стекла, сторожа меня снаружи.
— Сядьте.
При звуке этого голоса я тяжело повалился на пол. С трудом поднялся и обернулся.
В дверном проёме кто-то стоял. Источник света находился позади него, и он выглядел тёмным провалом, отсутствием света. Ступив вперёд, он оказался человеком лет на пятнадцать-двадцать старше меня. Крепким и приземистым, в такой же неопределённой одежде, как моя. Позади него стояли и другие: женщина моего возраста, другой мужчина чуть старше. Их лица ничего не выражали. Они были похожи на глиняные изваяния людей за несколько мгновений до того, как Бог вдохнул в них душу.
— Садитесь. — Пожилой мужчина указал на стул. — Выйдите из угла.
Это было правдой. Я вжимался в угол. Осознав это, я заставил лёгкие дышать реже и распрямился. Убрал руки от стен. Стоял, как нормальный человек.
— Какая неловкость, — сказал я спустя долгое время, — прошу прощения.
Сел, куда мне указывали. Когда совладал с голосом, сказал:
— Я Тьядор Борлу. А вы?
Он сел и посмотрел на меня, склонив голову набок, безучастный и любопытный, как птица.
— Брешь, — сказал он.
— Брешь, — сказал я и судорожно вздохнул. — Да, Брешь.
Наконец он сказал:
— Чего вы ожидали? Чего вы ждёте?
Не чересчур ли это было? В другой раз мне, возможно, удалось бы понять. Я нервно оглядывался, как бы стараясь увидеть в углах что-то почти невидимое. Подняв правую руку, он сделал вилку указательным и средним пальцами и нацелил её сначала в мои глаза, а затем — в свои: мол, посмотри-ка на меня. Я повиновался.
Он смотрел исподлобья.
— Ситуация такова, — сказал он.
Я осознал, что мы оба говорим по-бещельски. Но выговор у него не был ни бещельским, ни уль-комским — и, уж конечно, не европейским или североамериканским. Акцент его был неопределим.
— Вы совершили брешь, Тьядор Борлу. Злонамеренно. При этом вы убили человека. Вы выстрелили из Уль-Комы прямо в Бещель. Поэтому вы в Бреши.
Он сложил руки. Я наблюдал, как тонкие косточки перемещаются у него под кожей, в точности как у меня.
— Его звали Йорджавик. Человека, которого вы убили. Помните его?
— Я…
— Вы раньше с ним встречались.
— Откуда вы знаете?
— Вы нам сказали. Только от нас зависит, как вас упекут, насколько, что вы увидите и скажете, когда там будете, когда выйдете оттуда снова. Если выйдете. Так где вы его видели?
Я помотал головой, но…
— У Истинных граждан, — вдруг сказал я. — Он был там, когда я их допрашивал.
Это он звонил адвокату Гощу. Один из крутых и наглых националистов.
— Он был военным, — сказал мой визави. — Шесть лет в ВВС Бещеля. Снайпером.
Ничего удивительного. Выстрел был отменный.
— Иоланда! — Я поднял взгляд. — Господи, Дхатт. Что