Город и город стр. 82
драки, наркота, проституция.
— Убийства?
— За моё время — два или три. На почве наркотиков. Но в основном до этого не доходит: банды достаточно смышлёны, чтобы наказывать друг друга без привлечения ОООП.
— Значит, кто-то напортачил.
— Ну. Или ему наплевать.
— Хорошо, — сказал я. — Я хочу, чтобы вы занялись этим. Что вы сейчас делаете?
— Ничего такого, что не могло бы подождать.
— Хочу, чтобы вы на некоторое время перебрались сюда. Контакты какие-нибудь сохранились?
Она поджала губы.
— Найдите их, если сможете, а если нет, поговорите с кем-нибудь из местных парней, посмотрите, кто у них запевалами. Вы мне здесь понадобитесь. Слушайте, обследуйте этот массив — как
это местечко зовётся, ещё раз?
— Деревня Покост.
Она невесело рассмеялась, а я задрал бровь.
— Деревни оно стоит, — сказал я. — Посмотрите, что сможете раскопать.
— Моему комиссару это не понравится.
— Я с ним договорюсь. Это Башазин, правильно?
— Вы всё уладите? Значит, я прикомандирована?
— Давайте пока что не будем это никак называть. Пока что я просто прошу вас сосредоточиться на этом деле. И подчиняться непосредственно мне.
Я дал ей номера своих телефонов — и сотового, и офисного.
— Позже можете показать мне и прелести Кордвенны. И…
Я посмотрел на Ностина, и она это заметила.
— Просто ничего не упускайте из виду.
— Вероятно, он прав. Вероятно, это наглая садистская выходка, босс.
— Вероятно. Давайте выясним, почему у неё такие ухоженные волосы.
В нашей лиге имелась табель об инстинктах. Все мы знали, что в те дни, когда комиссар Кереван работал на улице, он раскрыл несколько дел, следуя намёкам, лишённым какого-либо логического смысла, и что главному инспектору Маркобергу ни одно подобное раскрытие не удалось, а его удачи были, скорее, итогом изнурительной работы. Мы никогда не назвали бы необъяснимые маленькие догадки «прозрениями», опасаясь привлечь внимание Вселенной. Но такие догадки случались, и было понятно, что вы находитесь в непосредственной близости от одной из них, если какой-нибудь детектив целовал пальцы и прикасался к своей груди, где теоретически должен был бы висеть кулон в честь Варши, святого покровителя необъяснимых вдохновений.
Когда я спросил у Шушкила и Бриамива, что они делали, двигая матрас, они сначала удивились, затем заняли оборонительную позицию, а в конце концов помрачнели. Я упомянул о них в отчёте. Извинись они, я бы им это спустил. Удручающе часто можно видеть, как башмаки полицейских оставляют следы на остатках крови, как смазываются и искажаются отпечатки пальцев, как портятся или теряются улики.
По краям открытой площадки собиралась небольшая группа журналистов. Петрус Такой-то, Вальдир Мохли, молодой парень по имени Рахаус, ещё несколько.
«Инспектор!» — «Инспектор Борлу!» — И даже: «Тьядор!»
В большинстве своём представители прессы всегда были вежливы и соглашались с моими предложениями касательно того, о чём им следует умолчать. За последние несколько лет появились новые, более непристойные и агрессивные издания, вдохновляемые и в некоторых случаях контролируемые британскими или североамериканскими владельцами. Это было неизбежно, а наши устоявшиеся местные печатные органы, по правде сказать, своей степенностью нагоняли скуку. Тревогу внушала не столько склонность к сенсациям и даже не раздражающее поведение молодых писак новой прессы, сколько их готовность покорно следовать сценарию, написанному ещё до их рождения. К примеру, Рахаус, который писал для еженедельника под названием «Рейаль!». Разумеется, когда