Библиотека

Город тысячи богов стр. 2

Размер шрифта
-
+
Тема

миграция, улиточно-медленная, неотвратимая, как горный камнепад, приводит меня в состояние медитативной расслабленности.

Туристов на это событие не пускают уже лет восемь, с того памятного случая на Лесной, когда один идиот протащил с собой камеру с профессиональной фотовспышкой. Проспект пуст. Большинство жильцов на время гона съезжают из квартир. Остальные прячутся в дальних комнатах, опустив жалюзи и задернув плотные шторы.

Виски в бокале позвякивает охлажденными камнями. Сигарета прячется в кулаке. Даже сквозь мягкий диван я чувствую, как трясутся перекрытия. Нереальное каменное создание тяжело вышагивает по проспекту имени мертвого мага. Из глубины комнаты, скрытый темнотой, я слежу за троллем, но мне кажется, что минуя окна, он смотрит мне прямо в глаза.

II

Сколько Гор помнил, мать никогда не злилась. Попросту не умела. Она была самым кротким человеком из всех, что он знал. Самым кротким из всех, что знали его друзья. На ее фоне даже уличные проповедницы учения Христова казались злобными желчными тварями. Мать не пререкалась, не бранилась и никогда не повышала голос. Кроме трех случаев. Каждый из них Гор запомнил на всю жизнь.

Первый, подернутый дымкой забвения, сохранился нечетко, как и все детские воспоминания. Я хожу, я говорю. Я рисую. Я боюсь своей матери. Воспоминание напоминало рдяный пульсирующий ком, мечущий гнутые стрелы электрических

разрядов. В нем в равной степени перемешались ужас перед единственным родным человеком и тихое в нем разочарование. Спустя годы детали отказывались проясняться, зато причина по-прежнему горела сигнальным флажком – опасная тема, табу! Так Гор узнал, что об отце говорить нельзя.

Случай второй оставался в памяти ярким и свежим, и грозился оставаться таковым до конца дней. В конце концов, это случилось какие-то пять лет назад. Гору тогда стукнуло тринадцать, и, как всякий мальчишка, проходящий через этот глупый упертый возраст, он решил зайти за флажки, просто, чтобы проверить, что будет. Он не совался туда десять лет. Десять лет держал язык за зубами, хотя желание знать сводило его с ума. Он просто захотел проверить пределы материнского терпения и окончательно уяснил, что оно не безгранично.

В тот день в их доме звенела битая посуда и с грохотом переворачивалась мебель. Мать – обычно хрупкая, бледная, словно выточенная из куска сахара, превратилась в растрепанное чудовище, пунцовое от прилившей к щекам крови, трясущееся от гнева. Дважды в их дверь колотились соседи снизу, ломкими перепуганными голосами угрожая вызвать полицию. Правда угрозы свои они так и не выполнили.

К тому времени, как мать закончила, ни одна вещь, которую можно было разбить, не осталась целой. Даже оконные стекла ощетинились тонкими иглами осколков. На кухонной двери остались глубокие шрамы от мясницкого тесака, а на бескровных щеках Гора багровели отпечатки тонких женских ладоней. Так Гор закрепил знания о том, что об отце говорить нельзя. Совсем.

Третий случай происходил прямо сейчас, отпечатываясь в памяти, как отпечатываются в мокрой глине рифленые подошвы туристических ботинок. Глубоко, четко, на века. Глина высохнет, и след сохранится, долгие годы спустя напоминая о том, кто его оставил. С той лишь разницей, что глине не больно.

Мать безумствовала уже больше часа. За это время чахлое мартовское солнце утомленно скатилось за глухую стену сросшихся многоэтажек. Гор стоял в центре бушующей стихии,

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.