Городские легенды стр. 100
сидела на прямых широких плечах. Большой нос свернут на сторону, левый глаз чуть выше правого, уши — как два кочана цветной капусты, огромный лоб, совершенно прямая линия волос. Грубые белые шрамы исполосовали лицо, будто сшитое из отдельных кусков бездарью портнихой, любительницей приложиться к бутылке. Гарриет невольно вспомнила персонажа знаменитого фильма ужасов и не удивилась бы, если бы увидела болты, торчащие из его шеи.
Разумеется, никаких болтов там не оказалось, и все же чудовищный рост этого человека и то, как он стоял и молча глазел на нее, напугали Гарриет, и ей продолжало казаться, будто ей навстречу из снежной вьюги и впрямь вышло чудовищное создание самого Виктора Франкенштейна. Ощутив потребность сократить хотя бы разницу в росте, девушка поспешно встала на ноги. От резкого движения у нее закружилась голова.
«Прошу прощения», — хотела сказать она, но язык не слушался, слова слились в какую-то непонятную кашу, и у нее вышло: «Плофу плофеня».
Голова продолжала кружиться, колени подогнулись, тротуар закачался под ногами, и Гарриет потеряла равновесие. Великан поспешно шагнул вперед, и она нырнула прямо в его протянутые руки, чувствуя, как сознание застилает черная пелена.
«Черт меня подери, — успела подумать она. — Я же в обморок падаю».
В жестянке на открытой конфорке коулмановской горелки весело булькала вода. Склонившись
над посудиной, старуха опустила туда пакетик чая, потом затянутой в перчатку рукой сняла ее с огненного кольца.
«Осталось всего два», — подумала она.
Протянув руки к плите, она некоторое время сидела, наслаждаясь теплом.
— Я вышла замуж по расчету, не по любви, — снова обратилась она к своему компаньону. — Моего Генри нельзя было назвать красавцем.
Взгляд чудовища приобрел осмысленность и сосредоточился на ней.
— Но со временем я его полюбила. Не за деньги, не за комфорт его дома или уверенность в завтрашнем дне, хотя они много значили для девушки, которой, несмотря на всю ее красоту, будущее не сулило ничего, кроме тех же наемных квартир, где она родилась и выросла.
Чудовище не то проворчало, не то прохрюкало что-то нечленораздельное, но опытное ухо старой женщины уловило в этом звуке вопрос. Они так давно были вместе, что она научилась понимать его без слов.
— Я полюбила его за доброту, — сказала она.
Гарриет пришла в себя от холода. Дрожа, она села и огляделась: она была в незнакомой комнате, покрытая ворохом одеял, от которых несло плесенью. Помещение, судя по всему, представляло собой часть большого заброшенного здания. Стены абсолютно голые, если не считать остатков краски и штукатурки да фрагмента граффити, жизнерадостно предлагавшего всякому, кто его прочитает, предпринять некое действие, которое, с точки зрения Гарриет, осуществить было физически невозможно.
Мебель тоже отсутствовала. Единственным источником света служила короткая толстая свеча, стоявшая в луже застывшего воска на подоконнике. Снаружи завывал ветер. В комнате, как и во всем здании, было тихо. Однако, прислушавшись, Гарриет уловила еле слышное бормотание, которое доносилось откуда-то издалека. Похоже, кто-то вел нескончаемый монолог с самим собой, потому что один и тот же голос бубнил и бубнил, не переставая.
Свое падение с велосипеда и двухметрового гиганта Гарриет помнила смутно, как сон. Когда она только очнулась, у нее было стойкое ощущение, что она находится не там, где ей положено, но теперь и оно