Государственный Тимка стр. 57
вверх руки. Через каждые пять-десять минут — вынужденная передышка.
Пилки были мелкие, маленькие. Такими тонкие ювелирные вещички резать, а не массивные тюремные решетки. И главное — зажать пилку не во что. Приходится держать ее прямо в руках. Бабушкин был опытным слесарем, но все же и у него скоро стали кровоточить пальцы на обеих руках.
Но он пилил. Делал краткие передышки и опять пилил. Смазывал горячую пилку салом и снова пилил.
Исай стоял у двери. Губы его шевелились, словно он шептал молитвы. Его бил озноб. Или это в камере так холодно? В одних носках на каменном полу?
Металлический прут поддавался медленно. Всю ночь трудился Бабушкин: перепилил всего один прут и то не до конца. К утру пилка тихонько хрустнула, и в руках у Ивана Васильевича оказались два обломка.
— Так я и знал! Так я и знал! Так я и знал! — взволнованно метался по камере Исай. — Безнадежно! Одна пилка на один прут. А в решетке-то восемь! Пилок не напасешься!
— Наверно, плохой закал, — сказал Иван Васильевич. — Авось другие лучше.
Уже рассветало. Бабушкин тряпкой тщательно стер железную пыль с решетки. Подмел пол возле окна.
— Безнадежно! — повторил студент. Он теперь лежал под одеялом, но все еще не мог согреться. — Как же мы не учли?! Утром ведь обход. Посмотрят на решетку — а там надпил…
— Не заметят! — сказал Бабушкин.
Взял кусочек хлеба, размял и мякишем, как замазкой, затер надпил.
— Все равно видно. Прут-то черный, а хлеб…
— Подкрасим, — Бабушкин плюнул на ладонь — руки у него были грязные: всю ночь пилил — и грязью замазал мякиш в надпиле.
Утром, во время очередного обхода, надзиратель ничего не заметил.
«Только бы не стал проверять решетку», — подумал Бабушкин.
Он знал: иногда тюремщики вдруг устраивают «концерт»: ударят по решетке молотком и слушают. Звук должен быть чистый, долгий. А если решетка надпилена — звякнет надтреснуто, глухо.
«Да, риск, — подумал Бабушкин. — Но разве бывает побег без риска?!»
Студенту он не сказал о своих опасениях. Исай и так слишком волновался.
Вторая английская пилка прослужила также лишь одну ночь.
— Так я и знал! Так я и знал! — опять нервно забегал студент. — Две пилки — на два прута! Безнадежно!
«Да, скверно, — подумал Бабушкин. — Осталась одна пилка на шесть прутьев…»
Но студенту он сказал:
— Ну что ж! Понадобится — ваша невеста еще инструментов принесет. Она же у вас деловая.
А сам подумал:
«Пока мы ей сообщим, что нужны пилки, да пока она принесет… Сколько дней потеряем! А если тюремщики в это время устроят проверку?..»
Третья пилка, самодельная, держалась дольше других. Миновала ночь, и вторая, и третья…
Исай, стоя на часах у двери, возбужденно шептал:
— Только бы не сломалась! Миленькая! Голубушка! Только бы выдержала!
А на рассвете, когда Бабушкин кончал работу, Исай хватал у него пилочку, любовно оглядывал ее — и казалось, сейчас даже расцелует.
Наконец, оставалось разрезать последний прут.
Исай не дыша глядел на тоненькую, гибкую пилочку. Неужели выдержит?!
Всю ночь трудился Бабушкин. Пилит, а сам нет-нет да и вспомнит, как четырнадцатилетним пареньком отдала его мать в торпедные мастерские. И как учили его там слесарить. Пригодилось…
Пилка не подвела. Своя, самодельная, оказалась хоть куда.
И вот кончилась