Гвен Винн. Роман реки Уай стр. 192
мне обеспеченными – и все впустую – как жестоко кончились сладкие сны и светлые надежды! Не осталось ничего, кроме тьмы: в моем сердце, в этом мрачном месте, повсюду вокруг меня! О, какая это мука! Когда она кончится?
Так оплакивает свою судьбу английская девушка – все в том же монастыре, в той же келье. Однако сама она изменилась. Прошло всего несколько недель, но розы на ее щеках стали лилиями, губы побледнели, черты лица заострились, глаза впали, и в них всегда невыразимая печаль. Девушка похудела, хотя это скрывает просторное платье монашки: Soeur Marie теперь одевается в монашескую одежду, хотя и ненавидит ее, как свидетельствуют ее слова.
Произнося свой монолог, она сидит на краю кровати; не меняя позы, продолжает:
– Я в заключении – это несомненно! И без всякого преступления. Без всякой вражды ко мне. Может , так даже хуже. Тогда у меня была бы надежда на конец заключения. А так ее нет – совсем нет! Я теперь все понимаю – понимаю причину, по которой меня сюда заключили, – держат здесь – понимаю. И причина сохраняется, пока я жива! Милосердное небо!
Это ее восклицание звучит почти как крик; отчаяние охватывает ее душу, когда она думает о том, почему заперта здесь. На этом основано сознание безнадежности, почти полная уверенность, что она никогда не освободится.
Ошеломленная ужасными размышлениями, она замолкает – даже на время перестает мыслить. Но спазм проходит, и она продолжает свой монолог, теперь говоря более предположительно:
– Странно, что друзья не пришли за мной! Никого не интересует моя судьба – никто даже не спросил! А он – нет, это не странно – только об этом очень трудно думать. Как я могла на него надеяться?
– Но, конечно, это не так. Я могу несправедливо судить о них: о друзьях, родственниках, даже о нем. Они могут не знать, где я. Конечно, не знают! Откуда им узнать? Я сама этого не знаю! Знаю только, что я во Франции и в монастыре. Но в какой части Франции, как я сюда попала? Они так же не знают этого, как и я.
– И могут никогда не узнать! Если они не узнают, что станет со мной? Отец небесный! Милосердный спаситель! Помоги мне в моем беспомощном положении!
После этого страстного взрыва наступает более спокойный промежуток, в котором мысли девушки направляют человеческие инстинкты. Она думает:
– Если бы я могла связаться со своими друзьями, дать им знать, где я и как… Ах, это безнадежно! Никому не позволено заходить ко мне, кроме служанки и этой сестры Урсулы. Обращаться
к ним за сочувствием все равно что просить о милости камни пола. Сестра как будто наслаждается моими пытками, каждый день говорит что-нибудь другое. Наверно, чтобы унизить меня, сломать, сделать покорной – заставить принять постриг. Монашка! Никогда! Это не в моей природе, и я скорее умру, чем соглашусь на лицемерие!
– Лицемерие! – повторяет она другим тоном. – Это слово подсказало мне идею. Почему бы мне не прибегнуть к лицемерию? Попробую.
Произнеся эти загадочные слова, она вскакивает. Выражение ее лица неожиданно меняется. Она расхаживает взад и вперед по келье, прижав руки ко лбу, вцепившись белыми худыми пальцами в волосы.
– Они хотят, чтобы я стала