И ангелов полет стр. 85
— Это имя литературного персонажа, если, конечно, такое можно считать литературой, — сказала инспектор. — «Лолита» Набокова.
— Верно.
Внизу страницы Босх заметил сделанную карандашом надпись:
№2 — 3/12— Думаю, пометка самого Элайаса или, может быть, секретарши.
Энтренкин открыла второй конверт и развернула второй лист. Босх снова наклонился над столом.
НЕВЕНОВНОСТЬ ДОКАЗЫВАЮТ НОМЕРНЫЕ ЗНАКИ
— На мой взгляд, оба письма пришли от одного и того же человека, — сказала Энтренкин. — Заметьте, слово «невиновность» написано с ошибкой.
— Вижу.
Внизу страницы Босх обнаружил еще одну карандашную пометку:
№ 3 — 4/5Придерживая кейс коленом, Босх открыл его и достал пластиковый пакет, в котором лежало письмо, обнаруженное в кармане костюма убитого адвоката.
— Это письмо было у Элайаса с собой, когда... когда он ушел из офиса. Я про него совсем забыл. Пожалуй, будет даже лучше, если я вскрою его при вас. Почтовый штемпель тот же, что и на тех двух. Отправлено в среду. Его еще нужно проверить на отпечатки.
Босх достал из кейса пару резиновых перчаток, натянул их, достал письмо из пакета и осторожно открыл его. Оказавшийся в его руках лист бумаги напоминал те два, которые отдала ему Энтренкин. Вверху страницы — одна короткая строчка:
ОН ЗНАЕТ, ЧТО ВЫ ЗНАЕТЕ
Глядя на страницу, Босх почувствовал, как шевельнулось сердце, что бывало всякий раз, когда в кровь поступал адреналин.
— Как вы думаете, что это означает?
— Не знаю. Но не сомневаюсь, что открыть его следовало намного раньше.
Карандашная пометка внизу страницы отсутствовала — вероятно, Элайас еще не успел прочитать сообщение.
— Судя по всему, у нас нет первого, — сказал Босх. — Те помечены номерами два и три, а это пришло позднее — полагаю, адвокат обозначил бы его номером четыре.
— Я тоже так думаю. Но в папках нет ничего такого, что могло бы быть номером первым. Может быть, Элайас выбросил его, не придав значения. Может, он понял что-то только после второго письма.
— Возможно.
Босх знал, что пока у него нет ничего, кроме неясного предчувствия, но оно обманывало редко, и он привык доверяться чутью. Возбуждение, подобное тому, которое охватывает вышедшего на след зверя охотника, горячило кровь, но к нему примешивалась досада: то, что, возможно, было ключевой уликой, лежало в кейсе целых двенадцать часов, а он спохватился только теперь.
— Говард говорил с вами об этом деле?
— Нет, мы никогда не разговаривали о работе. Договорились об этом с самого начала. Мы оба отдавали себе отчет в том, что, если наши отношения перестанут быть тайной, люди сразу начнут выискивать в них что-то... неподобающее. Как же, главный инспектор и один из самых деятельных противников департамента полиции... Ну, вы понимаете.
— К тому же он был женат.
Ее лицо как будто застыло.
— Послушайте, что с вами? Только что мы разговаривали вполне, как мне казалось, доброжелательно, и вдруг вы... Вам хочется поругаться?
— Не знаю, что вас так задело. Да, мне трудно представить, что вы в частных беседах не говорили о департаменте полиции. Так не бывает.
В ее глазах вспыхнули злые огоньки.
— Что ж, мне наплевать на то, чему вы верите, а чему нет.
— Послушайте, мы договорились. Я не собираюсь ни о чем никому рассказывать. Мы оба при желании можем доставить друг другу немало неприятностей.